Мэри Лоусон – Воронье озеро (страница 23)

Дэниэл все слышал.

– Небольшое уточнение, – сказал он добродушно, отложив меню, – мозг не мышца, он чуточку сложнее устроен. Я, пожалуй, буду говядину. – Он поискал глазами официанта, нашел: – А перечный соус очень острый? То есть чего в нем больше, перцу или сливок?

– Пожалуй, сливок, – замялся официант, – не знаю.

– Рискну. И еще, пожалуйста, печеную картошку. И морковь.

– И особенно за границей, Кэтрин. Особенно когда мы жили в Англии. И когда жили в Риме! Дэниэлу было шесть лет. Шесть, да? Или семь. В общем, приехали мы в Рим, а через месяц он уже по-итальянски болтал лучше меня.

Я удивилась:

– Не знала, что ты по-итальянски говоришь, Дэниэл.

– А я и не говорю, – поправил Дэниэл. – Официант ждет, надо заказ сделать. Кто что будет?

– Но и его мать по-итальянски не говорит, – вмешался его отец.

– Мне курицу. – Мать Дэниэла улыбнулась официанту, и тот оробел. – Без картошки. Салат – только смотрите, чтоб свежий. Без заправки. И минеральную воду – без лимона, безо льда.

Официант кивнул и яростно застрочил в блокноте. Я невольно пыталась представить мать Дэниэла на Вороньем озере. И не могла. Пробовала вообразить, как она покупает картошку или туалетную бумагу в лавке Маклинов, и ничего не получалось. Пыталась представить, как знакомлю ее с миссис Станович, и оказалось, что не могу мысленно их совместить. Даже образ мисс Каррингтон испуганно ускользал, если я рисовала с нею рядом мать Дэниэла.

На секунду мне подумалось – с облегчением, до того все было бы просто и убедительно, – не потому ли я боюсь приглашать Дэниэла домой, что мы с ним из разных миров и пропасть между ними слишком уж велика? Может быть, в этом и дело? Но эту мысль я с ходу отмела. Мать Дэниэла я представить на Вороньем озере не могла, а самого Дэниэла – запросто. Выглядел бы он там чужаком, он ведь горожанин до мозга костей, но приняли бы его спокойно. Мягче и терпимей Дэниэла я никого не знаю.

Все взгляды устремились на меня.

– Ох, – спохватилась я, – простите. Я буду курицу. И печеную картошку, и салат.

– Бифштекс, – сказал отец Дэниэла. – С кровью. И жареную картошку. Салата не надо. Никто не против красного вина? – Он покрутил головой в поисках несогласных. – Хорошо. Бутылку бордо.

Мать Дэниэла сказала:

– Согласись, Дэниэл, ранние детские впечатления чрезвычайно важны для умственного развития человека. Именно поэтому так велика роль родителей. Наша взрослая жизнь закладывается в первые годы. «Все мы родом из детства» и так далее.

Дэниэл задумчиво кивнул. Хоть бы раз он посмотрел в мою сторону, незаметно дал понять, что вечер не удался и мы уедем под любым предлогом, но на меня он так и не взглянул.

Его отец что-то мне говорил – наклонился ко мне доверительно и цедил уголком рта, чтобы жена его не услышала:

– Никогда не понимал смысла этой фразы, черт ее разберет, «Все мы родом из детства». А вы, случайно, не знаете?

– По-моему, это значит, какие мы в детстве, такие и во взрослой жизни. Примерно так.

– А-а. Значит, Эйнштейн был Эйнштейном с колыбели. – Он умолк, прищурился, будто мысленно рисуя картину. – А Дэниэл всегда был Дэниэлом и никем бы иным не стал, и неважно, таскала ли его мама на банкеты в подгузниках?

– Думаю, многое в нас заложено изначально. Но и жизненные обстоятельства, на мой взгляд, кое-что значат.

Он кивнул:

– Другими словами, смысл прямо противоположен тому, который подразумевает достопочтенный доктор. Этого я и ждал, просто приятно, когда твою догадку подтвердит знающий человек.

– Не уверена… – проронила я.

Мать Дэниэла подалась мне навстречу:

– Не обращайте на него внимания, Кэтрин. Соглашусь, на ребенка влияют не только родители. Учителя, к примеру, могут сыграть очень важную роль. Взять хотя бы вас. Это во многом ваша заслуга, что вы, так рано осиротев, столь многого достигли, но наверняка вам встретился на пути хотя бы один талантливый учитель?

Передо мной встало лицо Мэтта, вспомнились бесчисленные часы, что мы провели вместе.

– Да, – ответила я. – Так и было.

Мать Дэниэла изящной рукой откинула назад волосы – отточенный, торжествующий жест.

– И, догадываюсь, случилось это довольно рано – правда ведь? Это была учительница начальных классов?

Дэниэл снова уткнулся в меню. Мне было бы спокойнее, если бы на его лице я прочла скуку, пресыщенность или недовольство, но нет, ничего подобного. Он выглядел… отстраненным. Будто бы отделился от нас, обособился. Я с трудом собралась с мыслями.

– Это, вообще-то, была не она, а он. Но вы правы, он меня учил до восьми лет. Впрочем, с учителями мне всегда везло.

– Нечасто удается мужчине найти подход к маленькому ребенку. Сплошь и рядом мужчины не умеют обращаться с детьми. Отец Дэниэла – живой пример. Хьюго Дэниэла совершенно не замечал, пока тот не стал профессором. Приходит как-то письмо из университета на имя профессора Д. А. Крейна – Дэниэл тогда переезжал, и вся его почта приходила на наш адрес, – а Хьюго и говорит, на полном серьезе: «Профессор Д. А. Крейн – это что за птица такая? Мы в университете, черт возьми, уже двадцать лет работаем, давно пора им выучить наши имена!» Я ему растолковала, что у него есть сын и его так зовут, – он от радости чуть не запрыгал, предложил его на ужин позвать. Спасибо, молодой человек, на вид очень аппетитно – все, кроме картошки. Я же заказывала без картошки. Нет, не волнуйтесь, мой муж съест. Ну конечно, нет правил без исключений. К примеру, Дэниэл нам рассказывал, что вас с сестрой растил старший брат, – ведь так? По-моему, просто удивительно. Низкий поклон вашей матери. Это полностью подтверждает мою мысль. Она и вправду удивительный человек, раз воспитала такого сына.

Отец Дэниэла захлопал глазами. И сказал:

– Самое запутанное рассуждение, что я слышал за последний год, впору приз вручать! Или даже не за год, а за всю мою жизнь. Ты хоть что-нибудь понял, Дэниэл?

Дэниэл скользнул по нему рассеянным взглядом.

– Что? Ох, прости, папа, нет. Я прослушал. Думал о своем.

– Вот и молодчина, – одобрил его отец. – Выпей-ка винца.

На обратном пути я уверяла себя, что все страхи мои на пустом месте. Дэниэл чуть повеселел, когда мы встали из-за стола, будто засиделся и ему надо было встряхнуться. Простившись с его родителями, мы поспешили сквозь ледяную морось к машине. По дороге домой обсуждали сегодняшний вечер, говорили о родителях Дэниэла, о том, как они пугают людей до чертиков, официант тому пример, – удивительное дело, Дэниэл до сих пор этого не замечал. Я заикнулась про его необычное детство, а он, как всегда, криво усмехнулся: да как посмотреть. Ответ был вполне в его духе, и я успокоилась. И продолжала: не всем так везет, немногие успевают в детстве повидать мир, он согласился и добавил: хорошо было бы где-нибудь обжиться, друзей завести, но приходится выбирать, или то, или другое. Я ответила: зато ты встречался с интересными людьми, и он хмуро кивнул.

– Но разве это плохо? – спросила я.

– Ничего плохого, просто маленькому ребенку не нужны интересные люди. Я бы все эти интересные знакомства с радостью променял на родительское внимание. Спросишь, почему я часами стоял и слушал гостей? Потому что хотел с мамой поговорить, а она мне: «Подожди минутку». Но не подумай, что детство у меня было несчастливое. Вполне счастливое, хоть и одинокое.

Мы переглянулись, и он улыбнулся.

– Вижу, хватило с тебя на сегодня моих родителей. С меня уж точно.

Я возразила: нет, что ты, было очень интересно. Дэниэл чуть заметно кивнул, словно решил, что я так отвечаю из вежливости. Было что-то такое в его жесте, да и в голосе… трудно описать… пожалуй, самое подходящее слово – вялость. Пустота. Как будто наш разговор ничего для него не значит – будто ему все равно.

Это было до того не похоже на Дэниэла, что я убедилась окончательно: приглашение он видел. А заодно сделала для себя два открытия. Во-первых, он очень уязвлен, что я его не пригласила, сильнее даже, чем я опасалась. Решил, что я не вижу с ним будущего. На самом-то деле он ошибается, но печально, что он так подумал. Во-вторых, мы с ним очутились на перепутье и, стоит взять неверный курс, разойдемся, как корабли в тумане. Я не верила всерьез, что до такого дойдет. Надеялась, что, вопреки его словам, все у нас будет как раньше.

Дэниэл свернул на разбитый асфальт перед парковкой возле моего дома, остановил машину у подъезда, выключил мотор. Пока мы сидели молча, я пыталась смириться с мыслью, что надо выбирать сейчас, дальше тянуть некуда, а выбора на самом деле у меня и нет. За этот год Дэниэл незаметно стал для меня всем.

Я сказала:

– Ты знаешь, что в апреле конференция в Монреале?

– По загрязнению окружающей среды?

– Не смогу я поехать, планы изменились. У племянника день рождения, восемнадцать лет, нельзя пропустить семейное торжество. Я только вчера узнала.

– А-а, – отозвался Дэниэл. – Понял. Ну, можно попросить материалы, если что-то заинтересует.

Сквозь щели в салон просачивался холод, тонкими коварными струйками. Дэниэл включил двигатель и печку, прогрел машину.

Я продолжала:

– Мне сказали: если хочешь, приезжай не одна. Я собиралась тебя позвать, но потом подумала: все выходные будут одни воспоминания. Ты там, наверное, со скуки умрешь.

Дэниэл смотрел в окно, стекло затуманивалось на глазах.