Мэри Кубица – Самая милая пара (страница 2)

– Я не слышала, как ты поднялся. Думала, ты еще внизу, – объясняет она, не отвечая прямо на мой вопрос.

Конечно, это не объяснение.

– Что ты там увидела? – спрашиваю я, глядя мимо нее на окно.

– Мне показалось, я что-то услышала.

– На что это было похоже?

Лили говорит, что и сама не знает. Просто что-то услышала. Мы стоим, молчим, прислушиваемся. Сначала ничего, потом откуда-то издалека доносятся голоса. Кто-то смеется. Опять подростки дурачатся на дорожке. Это уже не впервые. Ничего плохого они не делают, но несколько раз мы находили окурки и пустые бутылки. Я отношусь к этому спокойно – сам был таким и отчебучивал кое-что похуже.

Я иду к кровати, отворачиваю одеяла.

– Это всего лишь дети. Бояться нечего. Давай, ложись.

Она отворачивается от окна, ложится рядом, но я все еще ощущаю какое-то ее беспокойство. Как будто мое объяснение ее не убедило.

Нина

Должно быть, я уснула с включенным телевизором. Не знаю, что смотрела, но, когда очнулась, шли десятичасовые новости. Экран в темной комнате светится аляповатым пятном, звук гремит на весь дом. Лежу на диване, полузакрыв глаза. Сегодня в городе загорелся и обрушился многоэтажный жилой дом. На южной окраине произошла перестрелка. Это все плохие новости. Их показывают потому, что люди хотят видеть такое. Это болезнь. Дело не в том, что мир изначально плох или что плохое случается чаще, чем хорошее. Дело в том, что нас привлекает плохое. Смерть продается. Я выключаю новости. Терпеть их не могу.

Поднимаюсь, сажусь, потирая затекшую шею. Должно быть, отлежала. Вроде и спала, но отдохнувшей себя не чувствую. Наоборот, ощущение такое, что еще больше устала. Надо как-то добраться до кровати, но Джейка еще нет дома, и я не хочу ложиться спать раньше него. Хочу поговорить с ним. Мне нужно все с ним обсудить. Вчера вечером ситуация накалилась, и теперь я чувствую себя виноватой. Вспоминая, как все случилось, понимаю, что виновата в основном была я. Но вчера мне так не казалось. Я сказала такое, что не следовало говорить, и это гложет меня весь день. Несколько раз собиралась ему позвонить, но не хотела отвлекать, потому что работа у него важная и ответственная, ведь он спасает людям жизнь. И не любит, когда я звоню ему на работу.

На кофейном столике веером разложены работы моих учеников-отличников. Я только начала их проверять и отключилась. Мы закончили читать «1984», и я попросила ребят написать, чем наше современное общество похоже на оруэлловское. Люблю читать их отзывы. Вообще-то я не собиралась спать так долго. Сказала себе, что просто закрою глаза на некоторое время, а потом займусь проверкой, но, похоже, проспала несколько часов. И теперь чувствую себя виноватой, потому что пообещала детям проверить все к завтрашнему дню. Они так много работали и, конечно же, хотят знать, что у них получилось. Отличники очень строги к себе.

Но сейчас на улице темно, я устала, переживаю из-за того, что случилось с Джейком, и хочу, чтобы он вернулся домой и мы могли поговорить.

Встаю с дивана и иду на кухню за кофе. Давно я не засиживалась допоздна, но, похоже, доброго сна карты мне не нагадали. Заливаю воду в кофеварку, ставлю нагреваться и проверяю телефон, не пропустила ли звонок или сообщение от Джейка. Сейчас десять тридцать пять вечера. Уже должен быть дома.

Сегодня у Джейка приемный день. Обычно в такие дни он возвращается домой раньше, потому все идет по плану. Пациенты приходят на консультацию или на предоперационный прием. Время расписано и может лишь сдвинуться на несколько минут, если пациент опаздывает или Джейк не успевает. Но это все вопрос минут, а не часов. Потом он занимается бумажной работой. По его словам, такие дни, когда нет операций, обычно скучны. Джейк предпочитает заниматься хирургией, потому что это его призвание и в этом он хорош.

Тем не менее операционные дни получаются на удивление долгими. Джейк просыпается в половине пятого утра, когда на его часах срабатывает будильник. Рабочий день начинается сразу после рассвета с обхода, предварительных осмотров и обсуждения пациентов из подготовленного заранее списка с остальными членами хирургической команды. Нередко эти дни заканчиваются в девять или десять часов. Они не только самые длинные, но и самые непредсказуемые. Есть операции плановые – например, удаление опухоли, – но иногда, как на прошлой неделе, пациент поступает с огнестрельным ранением в голову, и Джейку приходится задерживаться, чтобы попытаться спасти человеку жизнь. Та женщина с огнестрельным ранением умерла. Она и поступила-то практически мертвая. Джейк так и сказал. В том, как он говорит о своих пациентах, есть некоторая отстраненность, но так и должно быть. Хирургу нельзя быть эмоциональным, иначе он не сможет как следует делать свою работу. Есть много исследований, касающихся психологического состояния хирургов на рабочем месте. Для Джейка это началось еще в медицинской школе, где он, имея дело с трупами, относился к ним как к неодушевленным предметам, а не к людям, чтобы их было легче резать. Для большинства людей встреча с трупом – редкий, незабываемый момент, а для Джейка – частое явление.

В случае с жертвой огнестрельного ранения, как сказал Джейк еще до того, как она попала на операционный стол и он начал ее резать, она уже отдала концы. Ее шансы выжить были ничтожно малы – около пяти процентов, – а шансы на нормальную, полноценную жизнь после такого ранения и того меньше.

– Тебе, наверное, было нелегко браться за операцию, зная, что она, скорее всего, умрет, что твои усилия напрасны, – сказала я сочувственно. В последние месяцы у нас с Джейком не все шло гладко. Он говорит, что это из-за меня, вот я и стараюсь, когда он рядом, слушать его со всем вниманием и не отвлекаться на другие дела.

Джейк – он пил «Виски сауэр» – опустил бокал и пристально на меня посмотрел. Думаю, его задело то, что я сказала. Я вовсе не имела в виду, что то, чем он зарабатывает на жизнь, бессмысленно или не стоит стараний, но он понял это именно так. Я ведь тоже часто чувствую, что занимаюсь тем, что никому не нужно: часами говорю с учениками, которые либо дремлют на уроке, либо не слушают.

– Почему ты был так уверен, что она не выживет?

– При огнестрельном ранении многое зависит от места попадания и траектории пули, – объясняет Джейк. – Та пуля вошла ей в голову в передней части височной доли и прошла через мозг по срединной линии, что не является идеальной траекторией. – Он говорит это так, словно есть какая-то идеальная траектория прохождения пули через мозг.

– Она умерла во время операции?

– После.

– Отчего?

– Смерть ствола мозга.

– Что это значит?

– Ствол мозга…

Вижу, он думает, как бы объяснить мне это простыми словами. Я не обижаюсь, наоборот. Иногда он бросает термины вроде «бледный шар» [2] и «акустическая невринома» [3], как будто я должна знать, что они означают.

Он так привык, он с легкостью пользуется ими, общаясь с коллегами, и забывает, что я не одна из них, что я не училась много лет в медицинской школе.

– Ствол мозга отвечает за все, что поддерживает в нас жизнь. Дыхание. Кровообращение. Переваривание пищи. Когда ствол мозга мертв, человек тоже мертв.

– То есть это похоже на вегетативное состояние? – уточняю я.

– Нет. – Он смакует коктейль, а я жду объяснения. – Это другое. У человека в вегетативном состоянии ствол мозга еще может функционировать.

– Сколько ей было?

– Двадцать девять.

– Кто ее застрелил?

– Муж.

Лучше бы не спрашивала. Я не хотела этого знать. В отличие от Джейка я не могу отгородиться от того, что происходит не со мной. Я думала об этом по крайней мере следующие двадцать четыре часа, пыталась представить, что же произошло между ними, что заставило мужа выстрелить ей в голову.

В те дни, на которые назначены операции, Джейк может задержаться допоздна. Если операция срочная, он остается до самого ее окончания. Но сегодня не операционный день, и он должен был вернуться еще несколько часов назад. Я пытаюсь дозвониться, но телефон выключен или разряжен, потому что я сразу попадаю на голосовую почту. Мне трудно представить, чтобы у Джейка разрядился телефон. Я оставляю голосовое сообщение и, стараясь говорить спокойно, прошу позвонить мне, когда будет возможность. Я не говорю, что беспокоюсь или мне хотелось бы знать, где он. Допускаю, что могла что-то перепутать и у него сегодня операционный день. В последнее время я немного рассеянная. У моей мамы проблемы со здоровьем. Во-первых, она слепнет, а теперь у нее еще обнаружили новообразование в левой груди. Нужно сделать биопсию и посмотреть, злокачественное оно или доброкачественное. Я пессимист, так что для себя уже заранее все решила и теперь думаю, что делать: сохранить грудь или избавиться от нее.

Моя мама не может принять решение, от которого зависит ее жизнь, так что это все на мне. Она не так уж и стара, но оба заболевания – макулярная дегенерация [4] и рак груди – заложены в ее генах, а значит, и в моих тоже. Ей постоянно назначают приемы и консультации: терапевт, маммолог, офтальмолог, а впереди еще хирург-онколог. Из-за мамы мне приходится брать отгулы на работе. Когда я не в школе, я на приемах, когда не с мамой, то думаю и беспокоюсь о ней. И вот в таком состоянии приходится что-то выбирать – например, лампэктомию или мастэктомию [5], – зная, что, если я сделаю неправильный выбор, мама может умереть. Вот только вчера вечером я все перевернула с ног на голову, выставила виноватым его. Мы накричали друг на друга, и Джейк взял свою подушку и устроился спать на диване, а утром ушел, почти не поговорив со мной и толком не попрощавшись. Теперь его нет дома, он не отвечает на звонки, и я боюсь, что знаю почему.