Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 52)
– Ролик по телевизору, – отвечает мой отец. – Звонок от спамера, реклама в журнале… – Он пожимает плечами. – Я не знаю.
И когда я думаю о том, какую личную информацию ей пришлось предоставить, чтобы оформить кредитную карту, то начинаю всерьез беспокоиться. Гадаю,
– О пап… – говорю я, накрывая его руку своей. – Я так тебе сочувствую…
Я знаю, насколько тяжело ему было признаться мне в таких вещах, когда в голове у меня столько всего другого крутится.
– Не хочу грузить тебя всем этим, – заканчивает отец, но я говорю ему, что ничем он меня не грузит, да и никогда не грузил.
– Давай я тебе хоть чем-нибудь помогу! – умоляю я, но он, как всегда, уверяет меня, что у них с мамой всё в порядке, и говорит, что искал в интернете дополнительные технические средства для моей мамы и наткнулся на кое-какие устройства безопасности вроде отслеживающего сигнального браслета – электронной «привязи», которые позволят ему лучше управляться с ее ночными передвижениями.
– Это обязательно? – спрашиваю я, поежившись при слове «привязь», но отец потирает лоб и говорит:
– В последнее время, похоже, без этого никак.
Перед уходом мой отец упоминает, что хотел бы продать мамину машину – мол, она старая и без нее у матери меньше шансов втихаря сесть за руль.
– Нам следовало избавиться от нее уже много лет назад, – говорит он, добавив, что деньги нам всегда пригодятся – имея в виду больше меня, чем себя: отец хочет продать машину моей матери, а деньги отдать мне.
– О пап… – говорю я. – Я никак не могу…
Но он останавливает меня движением руки и уверяет, что еще как могу. Однако ему понадобится моя помощь, чтобы разместить объявление о продаже в интернете, – он спрашивает, можно ли прислать мне фотографии. Я далеко не специалист в таких областях, но в интернете ориентируюсь гораздо лучше него, и отец обещает отправить снимки мне по электронной почте, как только вернется домой.
– За сколько ставить? – спрашиваю я.
– За пять тысяч, – отвечает отец. – Это немного, – добавляет он, – но все-таки кое-что – по крайней мере, до тех пор, пока не выплатят страховку Ника.
При этих словах я резко выдыхаю, едва не признавшись отцу, что полис аннулирован и что эта страховка никогда не будет выплачена. Но все-таки не делаю этого. Прикусываю язык и молчу, зная, что сказал бы мой отец, если б узнал о том, что Ник покупал запрещенные вещества у Мелинды Грей, что он спал с Кэт, что отозвал полис страхования жизни… вообще узнал бы о двуличной жизни Ника. «Этот человек быстро опустит тебя с небес на землю», – сказал мне отец, когда почти полдюжины лет назад я с гордостью показала ему руку, на которой красовалось простое обручальное кольцо – бриллиант классической огранки «маркиз» на четырнадцатикаратном[60] белом золоте. «Подумай как следует, Кларабель… Не выходи за него. В море еще много рыбы», – сказал он тогда, но я ответила ему, что больше не хочу рыбы. Я хотела только Ника.
Отец обнимает меня и благодарит за одолжение, хотя мы оба знаем, что это он делает мне одолжение. В моих объятиях он кажется совсем худеньким и тонким, как грабли. Мой отец был когда-то марафонцем – поджарым, но крепким. Мог бежать чуть ли не целую вечность, даже не вспотев. Сейчас вид у него просто-таки изможденный, и я хочу спросить, хорошо ли он питается, хорошо ли спит, уделяет ли достаточно внимания своему собственному здоровью – или только мне и маме. У него мешки под глазами, просто натуральные мешки из-под картошки, и я гадаю про себя, когда он в последний раз был у врача. Материнским жестом касаюсь этих нескольких уцелевших прядей волос у него на его голове.
– Это самое малое, что я могу сделать, – говорю я, – за все, что ты для меня сделал.
И мы опять обнимаемся.
– Я мог бы сделать больше, – говорит отец, но я говорю, что нет, он сделал более чем достаточно, и с этими словами он поворачивается и уходит. Не дойдя и половины пути до своей машины, оставленной в конце подъездной дорожки, сообщает мне, что его спец по кондиционерам будет здесь завтра в три часа – «считай, что это подарок», – и только тогда я замечаю, что рукава его рубашки закатаны до локтей, а на руках проступили капельки пота, поскольку кондиционер у нас не работает. Жара вдруг кажется удушающей, и мне становится трудно дышать. Я никогда не говорила отцу, что у нас в доме финансовый кризис, но он все равно знает.
Он знает все.
– Я бы пришел, чтобы составить тебе компанию, пока он будет здесь. Но в этот раз не могу, Кларабель. Твоей маме тоже назначено на три. У невролога, – говорит отец, а я качаю головой и говорю, что это совсем не проблема. Я уже большая девочка. Я и сама могу со всем этим справиться.
Ник
Эта мысль приходит мне в голову на работе, когда я перебираю медкарты пациентов в поисках той, которую моя медсестра забыла вытащить перед сегодняшним приемом. Ищу карту некоего Уильяма Грейсона, но в итоге через несколько секунд выхожу из регистратуры, сжимая в руках карту Мелинды Грей, которая стояла в металлическом ящичке бок о бок с требуемой – карты у нас хранятся в алфавитном порядке. В уголовном праве все зависит от намерения –
И все же она у меня в руках.
Прошу Нэнси перенести прием Уильяма Грейсона на какой-нибудь другой день. Говорю ей, что неважно себя чувствую.
Дом маленький и старый, одноэтажный, в южной части города. У него большие квадратные окна спереди, обрамленные распашными ставнями, и низкая крыша, нависающая над землей, – на мой вкус, слишком уж низкая. Ландшафтный дизайн продуманный, но унылый, по периметру дом окружен самшитовой живой изгородью. На подъездной дорожке к дому стоит темный седан – черный или, может, синий, люк в крыше оставлен открытым, кожаная обивка салона впитывает изнуряющую дневную жару.
Останавливаю машину неподалеку от дома, перевожу селектор на «парк» и, сидя за рулем, изо всех сил пытаюсь выровнять дыхание.
Когда я медленно выхожу из машины и иду по асфальтированной подъездной дорожке, то твердо намерен просто попытаться вразумить ее, попробовать заставить ее понять мою позицию. Извиниться – что, как говорится на всех этих веб-сайтах, имеет первостепенное значение в случае угрозы судебного иска о профессиональной халатности. Наверное, мне следовало просто извиниться с самого начала. У меня так и не было возможности объясниться.
Так что вот с какой целью я приехал к Мелинде Грей: объясниться.
Преступный умысел в юридическом мире – это сознательное намерение причинить кому-либо вред, а у меня его нет. Мысль о чем-то подобном даже не приходит мне в голову, пока дверь не приоткрывается и я не вижу за ней ее, Мелинду Грей, которая смотрит на меня сквозь двухдюймовую щель, привалившись к двери всем своим телом – как видно, на случай, если я попытаюсь вломиться к ней силой.
И тут вдруг единственное, о чем я способен думать, – это о том, как бы причинить этой женщине телесные повреждения – женщине, которая пытается испортить мне жизнь.
– Уходите! – тявкает она сквозь щель. – Уходите – или я закричу!
Она говорит это так, как будто я уже причинил ей боль, как будто пытаюсь распахнуть подпертую ею дверь, хотя это не так. Я стою в добрых двенадцати дюймах от дверного проема, засунув руки в карманы брюк.
– Я просто хотел с вами поговорить, – говорю я. – На предмет того, не смогу ли я как-нибудь загладить свою вину перед вами, не прибегая к услугам юристов, страховых компаний и всего такого прочего. Может быть, мы сможем решить этот вопрос по-своему. – После чего почтительно поднимаю руки и добавляю: – Клянусь.
Но миз Грей не желает со мной разговаривать. Двухдюймовый зазор уменьшается вдвое, и при всех моих попытках сохранять самообладание мысок моего мокасина все-таки упирается во входную дверь, так что та не может закрыться. Она пытается толкнуть посильней, но дверь по-прежнему не закрывается, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, мои руки тоже оказываются на двери – я с силой распахиваю ее, так что вижу хозяйку дома целиком, моя шестифутовая фигура возвышается над ней на добрый фут.
– Вы ведь вроде разумный человек, – говорю я ей. – Хороший человек…
Но она отступает от меня, и я ловлю себя на том, что подступаю ближе. Вижу на заднем плане кошку, сиамскую, которая сидит на тумбе для телевизора и наблюдает за мной. Свидетель.
– Мне есть что терять, и гораздо больше, чем вы можете себе представить, – объясняю я, пытаясь рассказать ей о своей жене, детях, своей практике. Если я все объясню, то, может быть, она поймет… Может, откажется от иска…
Но что я упускаю из виду, так это сколько Мелинда выиграет, если даст делу ход, – сотни тысяч долларов.
– Вы пытались убить меня, – говорит она, и от этого ее кроткие глаза за какую-то секунду наливаются злобой. Я начинаю видеть ее такой, какая она есть на самом деле: лгуньей и мошенницей.
– Вы не явились на повторный прием, – напоминаю я. – Вы должны были следить за признаками воспаления и позвонить, если у вас возникнут какие-либо опасения. Любые опасения, какие угодно, сказал я вам. И дал вам номер своего мобильного телефона. Сказал вам звонить в любое время. Вы не стали звонить. Вы не позвонили.