Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 40)
Впервые я спрашиваю об этом Мейси. Спрашиваю ее о машине – осторожно, тщательно подбирая слова, стараясь не сказать что-нибудь не то.
– Мейси, зайка, – говорю я, и голос у меня так и мурлычет, когда я обращаюсь к ней, – ты видела черную машину точно так же, как только что видела того слона среди деревьев? Машину, которая ехала за вами с папой?
Но при упоминании о черной машине она резко замолкает. Отворачивается от меня и смотрит в окно, и с ее лица исчезает всякое подобие улыбки.
Нет, говорю я себе. Нет. Конечно же нет. Ник гораздо более здравомыслящий человек для чего-то подобного. Он никогда не поддался бы капризу ребенка.
Но потом я вижу их вместе в продуктовом магазине: Мейси сидит в магазинной тележке и умоляет: «Быстрей, папочка, быстрей!», и я вижу, как Ник, словно смазанная салом молния, носится взад и вперед по проходам, не заботясь о том, что подумают другие покупатели, потому что все, что его волнует, – это его маленькая девочка в магазинной тележке – счастливая, улыбающаяся, смеющаяся.
Такое уже случалось. Такое уже много раз случалось.
И вот с заднего сиденья опять доносится певучий голосок Мейси, когда она замечает впереди игровую площадку, к которой мы направляемся: горки, качели, «обезьянники» – всего лишь пятнышки на горизонте.
– Быстрей, мамочка, быстрей! – визжит она. Теперь ей не терпится провести день в «бегемотовом парке», в то время как моя нога непроизвольно придавливает педаль газа, и машина незаметно, мало-помалу набирает скорость.
Ник
По дороге домой в тот вечер у меня было твердое намерение рассказать Кларе о Кэт. Тверже некуда. Это одно из главных правил счастливого брака: никаких секретов, и эта деталь – появление у меня на работе моей бывшей пассии – кажется слишком важной, слишком содержательной, чтобы о ней умолчать. Это не то же самое, что неминуемый судебный процесс по делу о врачебной халатности или плачевное состояние наших финансов. Это нечто совсем другое. Если б Клара узнала об этом откуда-то еще, ей было бы больно, и эта совершенно невинная встреча с подругой детства превратилась бы в нечто большее, во что-то отвратительное и некрасивое, во что-то непростительное. И поэтому я твердо намереваюсь рассказать ей об этом.
Но когда я вхожу в дом, то нахожу Клару крепко спящей на диване в гостиной – спина ее плотно прижата к подушкам для поддержки поясницы. Время более позднее, чем когда я обычно возвращаюсь домой. Я позвонил Кларе несколько часов назад и сказал ей, что задержусь – из-за необходимости принять нескольких экстренных пациентов, как я утверждал, хотя на самом-то деле мне просто требовалось немного остыть и собраться с мыслями. И мне это удалось благодаря одной-единственной дозе лекарства от бессонницы, которую я достал из запертого шкафчика, как только офисные сотрудницы ушли на ночь.
Это сделало меня спокойным, сонным и забывчивым одновременно.
Наверное, мне не следовало самому садиться за руль, но я все-таки сел и поехал.
Когда я наконец добираюсь домой, уже больше восьми и Мейси лежит в постели. Собака Харриет встречает меня у двери; хотя в доме тихо, телевизор включен, но на малой громкости. На полу стоит включенный в стенную розетку коробчатый вентилятор, направленный в сторону Клары, и хотя в доме тепло, но и далеко не жарко. Ветерок от вентилятора треплет ей волосы. Я опускаюсь на пол перед диваном, чтобы понаблюдать за тем, как она спит, за трепетанием ее век, за тем, как раздуваются ее ноздри, когда она выдыхает. В том, что Кларе жарко, я мог бы обвинить недостатки нашего престарелого кондиционера, и все же, говорю я себе, скорей всего, дело в гормонах – в том факте, что она набрала двадцать или тридцать фунтов лишнего веса. На ней майка и эластичные штаны с налипшей на них собачьей шерстью, и я едва сдерживаюсь, чтобы не провести рукой по укрытию моего малыша, не прижаться губами к животу Клары и не прошептать ему: «Привет!»
Но вместо этого оставляю ее спать. Отбросив всякие мысли о том, чтобы разбудить ее и рассказать про Кэт. Всегда есть завтра.
А пока что я наблюдаю за тем, как она спит, наслаждаясь спокойствием момента, а когда ложусь на пол перед диваном, стащив туда диванную подушку и накрывшись пледом, неуверенный, что смогу провести ночь один, без нее, то шепчу ей: «Спокойных снов!»
Клара
Что я первым делом обнаруживаю, так это что она настоящая красавица. Совершенно потрясающая, изысканная, как статуэтка из тонкого фарфора. Женщина с номером телефона в Сиэтле, которая знает мое имя, сидит в шифоновой майке и облегающих джинсах на скамейке в парке рядом с мальчиком, которого она называет Гас. На вид этому Гасу лет одиннадцать или двенадцать – застрял в промежутке между детством и юностью. Одет он в черную футболку из полиэстера и шорты. У него длинные голенастые ноги, в ушах наушники, дабы отключиться от внешнего мира. Он держит в руках две зеленые фигурки, двух пластмассовых солдатиков, которые дерутся на кулачках у него на коленях, бьют друг друга по лицу, пока один из них не падает на асфальт внизу.
У меня перехватывает дыхание; я стараюсь не делать из этого каких-то поспешных выводов.
В одном только нашем городке, должно быть, миллиарды таких вот маленьких зеленых человечков. Это абсолютно ничего не значит. Эти солдатики не имеют никакого отношения к той фигурке, которую я нашла в пластиковом пакете с вещами Ника, переданном мне из морга после его смерти.
Или все-таки имеют?
Эта женщина представляется мне уроженкой одной из тех далеких стран, в которых живут сплошь высокие, светловолосые и светлоглазые люди. Волосы у нее настолько светлые, что кажутся чуть ли не седыми, а глаза голубые, как обкатанное пляжным песком бутылочное стекло. Она говорит Гасу: «Иди поиграй»; он дуется, вытаскивает из ушей наушники и бросает их вместе с солдатиками на скамейку, после чего вяло встает и вразвалку бредет к качелям. Мейси, напротив, резво срывается с места и деловито направляется к песочнице, где стряхивает свои ярко-розовые кроксы и принимается за работу.
Женщина говорит, что ее зовут Кэт; я отвечаю, что меня зовут Клара. Осанка у нее идеальнейшая, и, хотя это и не намеренно, ее волосы, одежда, глаза заставляют меня чувствовать себя какой-то второсортной. Я сажусь рядом с ней, скрестив ноги в лодыжках, и кажусь себе просто огромной в присутствии этой женщины – живот у меня все еще округлый и дряблый. Я стараюсь не поддаваться очарованию ее восхитительных эспадрилий и не смотреть на свои раздутые ступни и почти облупившийся лак на ногтях. Вес ребенка словно по-прежнему придавливает меня к земле, грудь набухла от молока. То, что я начала кормить Феликса смесями, еще не значит, что мой организм приспособился к этой перемене. По крайней мере пока что, поэтому я просто переполнена молоком; грудь у меня сплющилась под старым спортивным топом, что лишь еще больше делает меня похожей на какую-то расплывшуюся клушу. Выуживаю Феликса из коляски и кормлю его из бутылочки, чтобы удовлетворить его потребности, в то время как мой собственный желудок урчит, напоминая, что сама я сегодня ничего не ела, как и почти на всей этой неделе. Надо поесть, говорю я себе, зная, что все равно не буду.
Харриет устраивается в тени под деревом.
– Кто вы? – спрашиваю я эту женщину, наблюдая за тем, как ее сын Гас подходит к Мейси в песочнице и равнодушно спрашивает, нельзя ли и ему тоже поиграть. Почти ожидаю, что Мейси скажет «нет» и поднимет шум из-за того, что какой-то новенький вторгся в
Однако она не протестует, а согласно кивает головой, и они с Гасом начинают что-то строить вместе. «Вот и умничка, Мейси», – мысленно говорю я ей.
– Мы с Ником когда-то давным-давно были друзьями, – говорит мне Кэт, теребя ровный шов на своих винтажных джинсах. На меня она не смотрит, взгляд ее прикован к собственным ногам. Ногти у нее выкрашены в темно-лиловый цвет, маникюр свежий.
Но для меня это звучит слишком уж двусмысленно, слишком неопределенно. Это «давным-давно».
– Когда? – спрашиваю я, нуждаясь в уточнении, и Кэт неохотно отвечает мне, что они с Ником вместе учились в старших классах.
– Где? – так же коротко спрашиваю я.
– В Сиэтле, – говорит она мне. – Вернее, в Бейнбридж-Айленд, на острове. Мы были близки, – добавляет она. – Были настоящими друзьями.
Хотя, судя по слезам, навернувшимся ей на глаза, я могу предположить, что они были не просто добрыми друзьями, а чем-то бо'льшим. Чувствую внезапный укол ревности: неужели Кэт и Ник еще крепче дружили, чем мы с Ником? Но нет, успокаиваю я себя, представив себе, как мы с Ником лежим вместе в постели – моя голова у него на груди, а он гладит меня по волосам этими своими нежными, любящими руками, теми же самыми руками, которые всего через несколько дней держали нашего маленького сынишку – орущий скользкий комочек, – когда тот наконец выбрался из моего чрева после восемнадцати часов мучительных схваток.
Ник был моим мужем. У нас с ним общий ребенок. Двое. Он любил меня, а не ее.