Мэри Кубика – Твоя последняя ложь (страница 18)

Сажусь на стул медсестры и вздыхаю.

– Понятия не имею, – признаюсь, потирая лоб, и тоже спрашиваю: – Сам-то как думаешь, что делать?

Он любуется собой в зеркале.

– Вообще-то это я тебя спросил.

Главная проблема с Коннором в том, что он ни на йоту не изменился с тех самых пор, как ему было двадцать три, – это все тот же самый малый, с которым я познакомился на стоматологических курсах и который ныне частенько появляется в дверях клиники с десятиминутным опозданием, вальяжной походочкой и жалуясь на то, с какого он жуткого бодуна, и припоминая, сколько выпил вчера вечером. Парень он совершенно безбашенный, что в двадцать три позволяло нам весело проводить время, но на данном этапе моей жизни превращает его в обузу. В последнее время наша дружба понемногу угасает, нередкие разговоры на повышенных тонах разрушают то, что когда-то было крепкими узами – еще один момент, о котором Клара не в курсе, поскольку я не хочу ее волновать, а также потому, что Клара любит Коннора почти так же сильно, как и меня. Почти.

Дни стали тянуться дольше; теперь мы с Коннором – «доктором К.», как его уважительно именуют клиенты и персонал, – подолгу сидим сложа руки и смотрим дневные программы по телевизору. Я уже отпускал замечания на тот счет, что глупо держать в клинике двух дантистов, которым нечем заняться. Намекал при случае, что в последнее время работы реально хватает только для одного стоматолога, а не для двух. Я надеялся, что Коннор поймет, к чему я клоню, и начнет подыскивать новое место работы, но пока что он не клюнул. Вместо этого отделывается всякими пустыми ответами вроде «ты разберешься» или «ответ придет к тебе сам собой, я уверен», и, хотя это меня бесконечно раздражает, я не уверен, что у меня хватит духу уволить его – пусть даже это и то, что мне сейчас необходимо сделать.

Клара просто обожает его. Мейси тоже. При каждой встрече с ними он просто образец хороших манер – восхищается последней прической Клары или новым платьицем Мейси, дарит им подарки. Но еще у Коннора вспыльчивый характер и привычка закладывать за воротник. Я мог бы легко уволить его по целому ряду причин, но не дают покоя опасения, что это может вывести его из себя, если я так и поступлю. Я собственными глазами видел, как Коннор нанес сокрушительный апперкот какому-то парню, и все потому, что тот занял его стул в баре, когда Коннор отошел на три минуты отлить. Это не имело никакого отношения к собственно табурету перед стойкой, в отличие от девушки на соседнем, ростом в пять футов девять дюймов, с длинными темными волосами, шоколадными глазами и такой короткой юбкой, что она с равным успехом могла оставить ее дома. Девушки Коннора, к которой какой-то малый имел наглость подкатить, пока его не было. В двадцать три года я, наверное, лишь восхитился бы этим и поаплодировал, но сейчас вместо этого выволок Коннора из бара, прежде чем кто-то успел вызвать полицию.

Он парень реально неуправляемый.

И я никогда не хотел бы и сам ненароком нарваться на такой апперкот.

Я привлек Коннора к делу, когда бизнес процветал и у меня появилось множество новых пациентов, с которыми я едва успевал управляться. Я сделал это в качестве одолжения ему, а также себе. Я тогда пытался увеличить свой рабочий день, чтобы приспособиться к пациентам с таким же длинным рабочим днем, как у меня, но это не прошло бесследно. Я был вечно уставшим, ворчливым и виделся с Кларой всего около часа в день, когда кто-то из нас не спал. Я хотел лучшего для нашего брака. Ее отец был натуральным трудоголиком, когда она была маленькой. Мой тоже. Они были из тех мужчин, которые бывают дома только к ужину – иногда, а также по выходным, если все срастется. Мы с Кларой почти никогда не ужинали вместе, а разговоры сводились лишь к самым необходимым темам: «Можешь купить молока по дороге домой?», «А ты перевел очередной платеж по ипотеке?». Я не хотел, чтобы мои дети росли, постоянно гадая, когда же я появлюсь дома, приду ли на футбольный матч с их участием или школьное представление. Я хотел, чтобы они знали: я точно буду там.

Поэтому я и нанял Коннора, и мы поделили работу на двоих. Коннор взял на себя половину пациентов, хотя практика все продолжала расширяться. Теперь я мог больше времени проводить дома, с Кларой и Мейси, и быть таким мужем и отцом, каким всегда хотел быть.

Пока в моей жизни, намеренно или случайно, не появились Мелинда Грей и доктор Джереми Шепард. Тогда-то все и изменилось.

Я понял, что возникла серьезная проблема, когда вскоре после того, как мы передали неоплаченные счета Мелинды Грей для взыскания задолженности, какой-то адвокат, специализирующийся по вопросам врачебной халатности, запросил у нас ее медицинскую карту. С момента того экстренного удаления зуба прошло уже несколько месяцев. Она так и не обратилась ко мне за дальнейшим лечением и не оплатила счета, которые отправила ей Стейси, – никак не ответив ни на первое, ни на второе, ни на последнее уведомление. И тогда Стейси отправила их в коллекторскую компанию, чтобы получить причитающуюся нам пару сотен долларов. Такова обычная в таких случаях практика – так мы всегда поступали, когда счет не оплачивался вовремя. Но когда тот юрист начал рыться в чисто медицинских документах, я ничуть не удивился. Рано или поздно все равно поступила бы жалоба, обвиняющая клинику в профессиональной небрежности.

Изучив ситуацию, я обнаружил, что после удаления зуба у миз Грей развилась тяжелая инфекция, из-за которой она попала в больницу с таким опухшим лицом, что едва могла дышать. Тысячи людей ежегодно попадают в больницу со стоматологическими инфекциями, и несколько десятков из них в итоге умирают. К счастью, Мелинда Грей избежала такой участи, хотя ее проблема еще более усугубилась тем фактом, что она не явилась на повторный прием и не позвонила мне, когда начали проявляться все эти нехорошие симптомы: выделения, отек, боль. Я сразу назначил бы ей антибиотики и быстренько все это убрал, но это в планы миз Грей, судя по всему, не входило. Она утверждала, будто и знать не знала о рисках, связанных с этой процедурой – что подтверждалось тем фактом, что в документах так и не нашлась подписанная ею форма информированного согласия, – и что я проявил преступную небрежность, не назначив антибиотики в день операции.

Другие врачи могли бы назначить антибиотики не потому, что она в них нуждалась, а просто для профилактики. Но это не было вопиющей ошибкой, это даже не было недосмотром. По моему профессиональному мнению, я поступил правильно.

Где-то в глубине души я с самого начала знал, что меня ждет судебный иск о врачебной халатности, хотя так и не смог заставить себя признаться в этом Кларе, которая на шестом, а затем и на седьмом месяце изнурительной беременности явно не нуждалась в том, чтобы ее беспокоили плохими известиями. Оставался также тот факт, что в некотором смысле мне было стыдно за неизбежный судебный процесс, за это обвинение в небрежности, которое отбрасывало темную тень на все мои усилия обеспечить наилучший уход за моими пациентами. Я всегда старался и быть, и выглядеть порядочным человеком, чему этот иск явно не способствовал, превратив меня в невнимательного и неряшливого типа. Выглядел я далеко не лучшим образом.

В последующие дни и недели я начал назначать антибиотики своим пациентам всякий раз, когда мое вмешательство было связано с кровотечением. Это было практически признанием моей собственной вины. Я знал, что в ходе разбирательства это может выйти мне боком, но просто не мог удержаться. Меньше всего мне хотелось, чтобы еще кто-то из моих пациентов оказался в отделении неотложной помощи с инфекцией, проникшей в мозг, и отеком, перекрывшим дыхательные пути.

Я знал, что рано или поздно миз Грей подаст на меня в суд и мы всё уладим, хотя вопрос о том, как именно все это уладится, оставался открытым: мысли о размерах компенсации, которую с меня могут потребовать, не давали мне спать по ночам – перед глазами крошечными червячками плавали долларовые значки.

Я лежал в постели, прикидывая стоимость пребывания Мелинды в больнице, внутривенных инъекций антибиотиков, обезболивания, оплаты услуг отделения неотложной помощи – даже не принимая во внимание испытываемые ею боль и страдания. Единственное, что меня волновало, это сколько она потребует денег – двадцать пять тысяч, пятьдесят тысяч… Черт его знает. У меня есть страховка на случай врачебных ошибок, но я все равно не мог не думать о том, как подобный иск повлияет на мою репутацию и практику. Стоило мне закрыть глаза, как я сразу видел перед собой лицо Мелинды, ее милые искренние глаза, и иногда мне хотелось влепить ей такой же апперкот, как некогда Коннор. Я целыми ночами думал об этом, представляя себе, как избиваю Мелинду Грей до полусмерти, так что, проснувшись утром, был измучен бессонницей и всеми этими воображаемыми усилиями от избиения женщины, которая пытается разрушить мою счастливую жизнь.

Я начал много времени проводить в «Гугле». Выискивать там всякие странные вещи, сам не зная зачем. Например, способы выпутаться из этой передряги. Я набрел на несколько интернет-форумов, на которых сидели люди, оказавшиеся примерно в той же ситуации, что сейчас и я. Некоторые утверждали, что очень важно принести извинения тем, кто так или иначе пострадал от твоих действий. Жизненно важно. Это частично подтверждалось статистическими данными, согласно которым иски о халатности часто отводятся, когда практикующий врач извиняется за свою ошибку. Но дело-то в том, что я не совершал никакой ошибки! И признание в том, что все-таки совершил, выставило бы меня в невыгодном свете.