Мэри Коваль – Чары в стекле (страница 14)

Обхватив Винсента сзади за талию, Джейн прижалась к нему, как будто прося прощения за то, что заставила делиться болезненными воспоминаниями. Он накрыл ее руки своими, обрисовывая линии пальцев. Джейн повернула голову и прижалась к его спине щекой, слушая, как он дышит. И она бы не стала возражать, если бы сейчас весь остальной мир застыл или вовсе растворился.

Его грудь шевельнулась от тяжкого вздоха.

– Ты поняла, отчего Бруно так рассердился?

– Сказать по правде – нет. Играть в поверженное чудовище – не такой уж большой грех.

– В здешних краях по-прежнему хватает бонапартистов, те желают возвести на трон сына Наполеона. А Бруно – его родич по женской линии, и он всегда ненавидел маленького императора.

В этот момент дверь в комнату открылась, пропуская хорошенькую горничную.

– Excusez-moi, – поклонилась та, – Mme Chastain m’a envoyée pour vous aider[41].

Выпустив Винсента из объятий, Джейн позволила ему самому поприветствовать девушку, и очень быстро выяснилось, что та пришла, чтобы помочь им распаковать багаж. Несмотря на то, что Винсент куда более бегло изъяснялся по-французски, здесь от него было больше помех, чем помощи, и он болтался в сторонке до тех пор, пока Джейн не отправила его вниз, понаблюдать за студентами, упражняющимися во дворе. Несмотря на то, что Джейн и самой было чудовищно любопытно поглядеть на них, она и в самом деле очень устала с дороги, и такое простое занятие, как распаковка вещей, помогало успокоиться и выдохнуть.

Решив попрактиковать лишний раз свой колченогий французский, Джейн поинтересовалась у девушки:

– Comment vous appelez-vous?[42]

– Anne-Marie, madame. – Горничная встряхнула сизо-серое платье Джейн и повесила на вешалку в шкаф.

Сама Джейн разложила дорожное бюро Винсента на столе возле окна, тщательно проверив, не открылась ли по дороге чернильница. И, чувствуя себя школьницей на уроке, задала еще один вопрос:

– De quelle region êtes-vous?[43]

– Paris, madame, – девушка аккуратно сложила все рубашки Винсента и отправила их в комод.

– Avez-vous… – Джейн замолкла, пытаясь понять, как правильнее спросить: «Давно ли вы живете здесь?» или «Сколько времени вы здесь живете?». Как раз в этот момент она раскладывала свой набор акварели на столе рядом с бюро Винсента, а Анн-Мари вытащила из дорожного сундука его синий сюртук и картонную коробку с накрахмаленными воротничками. Крышка отлетела, и хрустящие белые воротники разлетелись по полу, как бумажные змеи.

– Ох, простите, пожалуйста!

Джейн присела, чтобы помочь ей собрать их, и начала было: «Все в порядке, не вол…» – но тут же осеклась и едва не выронила воротничок, сообразив, что девушка только что извинилась по-английски.

– Анн-Мари, вы говорите по-английски?

Та порозовела и кивнула.

– Мне показалось, что вы хотите попрактиковать французский язык, – сказала она на таком хорошем английском, будто говорила на нем с самого детства: французский акцент в ее речи был едва слышен.

– Но вы же сказали мне, что вы из Парижа!

– Верно. – Анн-Мари собрала воротнички и забрала последний у Джейн из рук. – Но моя мать – уроженка Лондона. Она приехала сюда в тысяча семьсот восемьдесят восьмом, в качестве горничной, и влюбилась во французского студента. И когда семья, в которой она работала, уехала с континента из-за начавшейся революции, мама осталась.

Остаться в другой стране ради любви – такое Джейн могла понять. А вот представить, чтобы кто-то согласился жить здесь в эпоху Террора, имея возможность уехать, было куда сложнее.

– Но ведь, наверное, вам жилось ужасно!

– Так как я родилась в это время, то по малолетству не понимала, что творящийся вокруг бардак не является нормой жизни. – Анн-Мари пристроила коробку на полку шкафа. – Мама проследила, чтобы я выучила и французский, и английский, так как полагала, что это повысит мои шансы найти работу, – и вот я здесь. – Она закрыла дверцу и обвела шкаф рукой.

– И вы не представляете, какое это облегчение! Я изучала французский в детстве, но с тех пор не имела возможности попрактиковаться в разговорах. И обнаружила, что читать я еще могу, а вот на слух понимаю с большим трудом.

– Некоторые затруднения у вас могут возникать из-за местного диалекта. Вы-то наверняка изучали парижский французский, а здесь к нему примешивается фламандский. – Анн-Мари одернула передник и оглядела комнату. Сундуки опустели, а их содержимое теперь было аккуратно разложено по витринам и шкафам. – Думаю, теперь все в порядке. Я пришлю кого-нибудь в ближайшее время, чтобы сундуки забрали. В какое время мне зайти, чтобы помочь вам переодеться к обеду?

– Мне не нужно много времени на то, чтобы одеться. Пожалуй, в шесть?

Анн-Мари замялась, покусывая губу, а затем неуверенно созналась:

– Видите ли… мадам Шастен обычно накрывает стол к обеду в два[44].

– Ох. – Время подачи обеда в Англии варьировалось, в провинции и крупных городах стол накрывали по-разному, так что не стоило удивляться, что на другой стороне Ла-Манша разница еще больше. Тем не менее Джейн всегда казалось, что манера переносить обед на более позднее время пришла как раз с континента. – Спасибо, что сообщили. В таком случае я буду ждать вас в половину второго.

Анн-Мари сделала книксен и испросила дозволения уйти, и Джейн отпустила ее, пусть и несколько неохотно – не потому, что собиралась мешать девушке исполнять остальные обязанности, но потому, что возможность поговорить на родном языке приносила немалое облегчение.

У самых дверей Анн-Мари остановилась:

– Прошу простить, если мое предложение покажется вам излишне самонадеянным, но, если у вас возникнут какие-то вопросы или потребуется разъяснение каких-либо местных слов и обычаев, не стесняйтесь меня спрашивать.

– Мне бы не хотелось отвлекать вас от ваших обязанностей.

– Месье Шастен специально нанял меня в качестве помощницы для вас и мистера Винсента, как раз из-за моего знания английского. Все прочие мои обязанности не отнимают много сил.

Не ожидавшая такой заботливости от человека, которого она уже начала полагать бесчувственным, Джейн не сразу нашлась, что ответить.

– Спасибо. Вернее, merci. Я буду вам очень благодарна, если вы поможете мне попрактиковаться во французском.

– Позвольте мне сначала распорядиться, чтобы отсюда убрали дорожные сундуки, а затем, если хотите, я вернусь.

– Merci, oui.

Анн-Мари улыбнулась.

– Au revoir.

Она закрыла за собой дверь, оставив Джейн гадать, как можно быть таким бесцеремонным по отношению к собственным детям – и при этом так внимательно относиться к чужим людям.

Глава 6. Дамаст и радуги

Школа, которой руководил месье Шастен, поразила Джейн и размахом, и концепцией. Здесь обучались семеро молодых людей и две девушки, изучая гораздо больше, чем те азы чароплетения, что входили в список «женских искусств», обязательных для освоения английскими юными леди. Такие аспекты, как принцип умеренного охлаждения – самой Джейн пришлось изучать его самостоятельно, по книгам, методом проб и ошибок, – этим молодым счастливцам преподавались так, как преподавался бы катехизис: как некая простая, давно решенная задачка, имеющая всем известный ответ. Воображение Джейн бурлило, вдохновленное открывавшимися возможностями, так что она и сама бы охотно согласилась поучиться здесь и получить хотя бы часть того официального обучения, которого – как она сама понимала, сравнивая свои навыки с навыками мужа, – ей явственно не хватало.

В помещении, прежде бывшем демонстрационным залом каретных дел мастера, для каждого ученика было организовано отдельное рабочее место для тренировок в создании интерьерных чар. Две длинных стены этого здания почти целиком состояли из окон, одно стык в стык к другому, а световые люки в крыше обеспечивали достаточно освещения, чтобы можно было работать допоздна. Один из учеников, месье Аркамбо, создал tableau à la Chinoiserie[45], где в густых зарослях пионов таился фонтан, вокруг которого обвился дракон, выдыхая из ноздрей густой пар. Этот пар резко контрастировал с тем приятным холодком, что исходил от ледяного дворца, подчеркивавая колкую хрупкость резко очерченных стен.

Перейдя на английский ради удобства Джейн, месье Шастен принялся объяснять, какую цель преследовал, создавая школу: грамотное освоение азов позволяло его ученикам не тратить время, постигая самые базовые принципы чароплетения самостоятельно; большую часть этой информации молодые люди получали от наставников. Используя полученный запас знаний, они могли направить свои усилия на создание новых типов чар вместо того, чтобы раз за разом переплетать изношенные нити.

Заявленная цель была столь благородной, что Джейн в очередной раз невольно усомнилась в том, что в день их приезда произошло нечто экстраординарное. С тех пор никаких поводов для беспокойства не возникало, так что ей начало казаться, что в тот день она просто слишком разнервничалась после всех дорожных приключений.

– Хватит уже, старина. Ты высвистал меня с той стороны Ла-Манша, чтобы показать свой жаккард, – Винсент скрестил руки на груди и показательно насупился, но уголки его глаз выдавали тщательно сдерживаемую улыбку.

– Ладно, стервятник, ты так отчаянно кружишь надо мной, что стоит и впрямь показать тебе его хотя бы ради того, чтобы ты наконец отцепился, – ответил месье Шастен, почти не скрывая гордости за достойный, по его мнению, ответ на подначку. С этими словами он повел их через зал в самый дальний угол, где простенький иллюзорный дуб как будто бы отбрасывал тень на пол.