Мэри Кларк – Ложное впечатление. Подсолнух. Две девочки в синем. Марли и я (страница 126)

Глава четырнадцатая

Под вишнями

Зима в этом году пришла рано: дни становились все короче, ветер яростно раскачивал голые ветви деревьев, и мы старались пореже выходить за пределы уютного теплого дома. Я колол дрова и складывал их возле задней двери, Дженни готовила наваристые мясные супы и пекла хлеб, а дети часами сидели у окна, ожидая, когда же пойдет снег. Я тоже предвкушал снегопад, но к моему нетерпению примешивался страх. Я спрашивал себя, как переживет Марли еще одну зиму? Как будет ходить по глубокому снегу и обледенелым тропинкам?

В середине декабря мы начали паковать вещи, чтобы провести рождественские каникулы во Флориде, в Диснейуорлде. Дети прыгали от радости — впервые в жизни им предстояло провести Рождество вдали от дома. Накануне отъезда Дженни отвезла Марли в ветеринарную клинику и договорилась о том, что эту неделю он проведет в палате интенсивной терапии, под постоянным присмотром врачей и медсестер.

Вечером, заканчивая собирать чемоданы, мы с Дженни заговорили о том, как странно вдруг оказаться без собаки. Как-то удивительно, что никто не путается под ногами, не следует за тобой огромной лохматой тенью. Приятно ощутить свободу, но в то же время дом, несмотря даже на звонкие голоса детей, кажется непривычно тихим и опустевшим.

На следующее утро все мы сели в грузовичок и отправились на юг. В нашем кругу принято высмеивать Диснея и все, что с ним связано; однако должен сказать, мы прекрасно провели время. Мы избежали всех ловушек, стоящих на пути туристов с детьми: никто не потерялся, никого не тошнило в машине, никто не капризничал и не устраивал истерик. Словом, каникулы прошли как нельзя лучше.

На обратной дороге у меня зазвонил сотовый телефон. Звонили из ветеринарной клиники. Марли плохо себя чувствует: он почти не встает, задние лапы совсем ослабели и, по всей видимости, болят. Ветеринар просила нашего разрешения на то, чтобы сделать ему укол стероидов и дать обезболивающее. «Разумеется, — сказал я. — Сделайте все, чтобы ему было хорошо и спокойно, а завтра мы его заберем».

На следующий день, 29 декабря, когда Дженни приехала за Марли, он выглядел усталым и немного не в своей тарелке, однако видимых признаков болезни не было. Но дома не прошло и получаса, как его стало рвать. Из пасти текла густая слизь. Дженни вывела его во двор: там он лег на мерзлую землю, то ли не желая, то ли не в силах встать. В панике Дженни позвонила мне на работу.

— Я не могу увести его в дом, — говорила она. — Он лежит здесь, на морозе, и, кажется, не может встать.

Я бросил все и помчался домой. Через сорок пять минут я был дома, но за это время Дженни сумела поднять Марли на ноги и увести в дом.

Я нашел его в столовой: он распростерся на полу, и с первого взгляда было видно, что ему очень нехорошо. За все эти тринадцать лет не было случая, чтобы Марли не приветствовал мое возвращение домой так радостно, словно я вернулся с полей Столетней войны. Но не в этот раз. Сейчас он лишь следил за мной глазами, даже не поворачивая головы. Я присел рядом с ним и потрепал его по морде. Никакого ответа.

С каждой минутой становилось все яснее, что с Марли творится что-то очень неладное. Вот он медленно приподнялся на дрожащих лапах и снова попытался вырвать — на этот раз безуспешно. Только сейчас я обратил внимание на его живот — больше обычного и твердый на ощупь. У меня упало сердце: я знал, что это значит. Я позвонил в ветеринарную клинику и рассказал, что у Марли вздут желудок. Секретарша попросила меня минуту подождать, затем снова взяла трубку и сказала:

— Доктор просит вас приехать немедленно.

Слова нам с Дженни не понадобились — оба мы поникали, что нас ждет. Мы обняли детей и сказали им, что Марли придется поехать в больницу: врачи сделают все, чтобы ему помочь, но он очень, очень болен. Выходя, чтобы вывезти машину из гаража, я бросил взгляд через плечо. Дженни и ребята столпились вокруг больного Марли, бессильно распростертого на полу. Дженни с трудом удерживалась от слез. Дети не верили, что с Марли может случиться что-то дурное — с самого их рождения он был частью их жизни.

— Выздоравливай, Марли! — прокричала на прощание Колин своим тоненьким голоском.

Вдвоем мы погрузили Марли на заднее сиденье машины. Дженни обняла его в последний раз, и я сел за руль, пообещав позвонить немедленно, как только что-то станет ясно. Марли спокойно лежал на заднем сиденье. То и дело я отводил одну руку за спину и гладил его по голове.

На автостоянке перед ветеринарной больницей я помог Марли выбраться из машины. Он остановился, чтобы обнюхать дерево, возле которого поднимали ногу все остальные собаки — даже в таком состоянии его не покинуло обычное любопытство! Я не торопил его, понимая, что это, скорее всего, его последняя прогулка. Вместе мы вошли в холл. Едва оказавшись в помещении, Марли решил, что теперь можно и отдохнуть, и опустился на кафельный пол. Подошли санитары, погрузили его на носилки и отнесли в смотровую.

Через несколько минут ветеринар — опять новая девушка, которую я никогда прежде не видел, — провела меня в смотровую и показала несколько рентгеновских снимков. На них было ясно видно, что желудок у Марли вдвое больше нормы. Как и в прошлый раз, она сказала, что введет ему снотворное, а затем попробует откачать газы, вызвавшие вздутие.

— Может быть, мне даже удастся с помощью зонда вернуть желудок в нормальное положение, — добавила она.

— Ладно, — сказал я. — Вы уж, пожалуйста, постарайтесь!

Полчаса спустя врач вышла, и вид у нее был нерадостный.

Три раза она пыталась разблокировать желудок с помощью зонда — и потерпела неудачу.

— Теперь, — заключила она, — единственное, что нам осталось, — операция. — И, помолчав, добавила: — Но мне кажется, гуманнее всего было бы его усыпить.

Пять месяцев назад мы с Дженни уже приняли решение: если это произойдет, мы не станем продлевать страдания Марли. Но сейчас, стоя в комнате ожидания, я ощутил, как внутри у меня все холодеет.

Я сказал врачу, что хочу выйти на улицу и позвонить жене. На автостоянке я набрал номер Дженни и рассказал ей, что ветеринар испробовал все… и безрезультатно. Несколько секунд длилось молчание, затем Дженни тихо сказала:

— Я люблю тебя, Джон.

— И я тебя люблю, Дженни, — ответил я.

Я вернулся в клинику и сказал, что хочу на несколько минут остаться с Марли наедине. Врач предупредила меня, что он сейчас под наркозом.

— Не спешите, попрощайтесь спокойно, — добавила она.

Марли без сознания лежал на носилках с капельницей в лапе.

Я опустился рядом с ним на колени и погладил его, зарываясь пальцами в густую шерсть — так, как он любил. Потрепал лохматые уши, всю жизнь доставлявшие ему столько проблем и стоившие нам целого состояния. Сжал в ладони огромную теплую лапу. Прижался лбом к его лбу и сидел так долго-долго, словно старался передать ему свои мысли. Я хотел, чтобы он кое-что понял.

— Помнишь, что мы всегда о тебе говорили? — прошептал я ему. — Ужасный, невыносимый, неисправимый… Не верь, Марли. Пожалуйста, не верь. Все это неправда.

Он должен был узнать еще кое-что. Кое-что такое, чего он никогда не слышал. Ни от меня, ни от кого-то другого.

— Марли, — прошептал я, — ты самый лучший пес на свете.

Врач ждала меня в холле.

— Я готов, — сказал я.

Много месяцев я готовился к этому моменту, но теперь голос мой дрогнул, и я понял, что, если скажу еще хоть слово, разрыдаюсь. Поэтому я молча кивнул и подписал все необходимые бумаги. Затем мы вместе вошли в смотровую, где лежал Марли. Я присел рядом с ним и обхватил его голову руками.

— Вы готовы? — еще раз спросила врач.

Я кивнул, и она сделала смертельную инъекцию. Челюсти Марли дрогнули — совсем чуть-чуть. Послушав сердце, врач сказала, что оно стало биться медленнее, но не остановилось. Он большой пес, ему нужна двойная доза. Она сделала второй укол — и минуту спустя, снова послушав сердце, сказала:

— Вот и все.

Еще на несколько минут мы остались наедине. Я осторожно приподнял веко Марли. Доктор не ошиблась; его больше со мной не было.

Я вышел в холл и оплатил счет. Врач предложила кремировать Марли, но я ответил, что заберу его домой. Несколько минут спустя санитар выкатил тележку, на которой лежал большой черный полиэтиленовый мешок, и помог мне уложить этот мешок в машину. Врач пожала мне руку и в последний раз сказала, что очень сожалеет.

Обычно я не плачу, даже на похоронах, но по дороге домой почувствовал, как по щекам текут слезы. Это длилось всего несколько минут; когда я подъехал к дому, слезы уже высохли. Я оставил Марли в машине и вошел в дом, где сидела, ожидая меня, Дженни. Дети уже спали; мы решили, что скажем им утром. Мы обнялись и молча заплакали. Я пытался что-то ей рассказать, пытался сказать, что Марли умер во сне, не чувствуя ни боли, ни страха… но слова застревали в горле. Мы просто плакали, обнявшись, пока слезы не иссякли. А потом вышли на улицу, вместе вытащили из машины тяжелый черный мешок, положили его на садовую тележку и вкатили в гараж. Там Марли предстояло провести свою последнюю ночь.

Измученные, мы заснули тяжелым сном. Я проснулся за час до рассвета, поднялся с постели, оделся тихо, чтобы не разбудить Дженни. На кухне выпил стакан воды — кофе подождет — и вышел на улицу, под моросящий дождь. Взяв лопату и кирку, я отправился на место, которое выбрал для упокоения Марли.