Мэри Кларк – Ложное впечатление. Подсолнух. Две девочки в синем. Марли и я (страница 121)
И вот у терминала выстроилось все семейство Гроган: двое непоседливых мальчишек, возбужденных предстоящим путешествием, голодный младенец в коляске, измученные родители и обкормленный таблетками пес. А также мелкая живность: две лягушки, три золотые рыбки, краб-отшельник, улитка по имени Слизун и коробка с лягушачьим кормом — живыми сверчками. Пока мы ждали своей очереди, я собирал переноску. Переноска была поистине огромная; однако, когда мы дошли до терминала, женщина в форме взглянула на Марли, затем на клетку, затем снова на Марли и сказала:
— Мы не можем разрешить вам везти собаку в этом ящике. Он слишком маленький.
— В зоомагазине мне сказали, что это самый большой размер, — жалобно отвечал я.
— Федеральные правила перевозки животных требуют, чтобы собака могла свободно вставать и поворачиваться в переноске, — объяснила она, затем добавила скептически: — Ну ладно, попробуйте.
Я открыл дверцу и подозвал Марли. Однако он явно не горел желанием залезать в переносную тюремную камеру. Ну почему, когда нужны собачьи лакомства, их никогда нет под рукой? Обшаривая карманы в поисках чего-нибудь вкусненького для подкупа, я наконец наткнулся на коробочку мятных леденцов, достал один и повертел у него перед носом.
— Марли, хочешь леденец? Держи! — И я бросил леденец в переноску.
Разумеется, он заглотнул наживку — послушно двинулся следом.
Дама в форме была права: переноска оказалась маловата. Нос Марли уже уперся в дальнюю стену, а хвост все еще торчал снаружи. Я надавил ему на ляжки, вталкивая его внутрь, и не без труда захлопнул дверцу.
— Он должен иметь возможность повернуться, — строго сказала служащая.
— Марли, мальчик, ну-ка повернись! — приказал я.
Марли бросил на меня через плечо терпеливый взгляд затуманенных, налитых кровью глаз, словно говоря: «Я бы с удовольствием — только объясни как!»
Если он не сможет повернуться — его не пропустят на борт. Я взглянул на часы. До окончания посадки на самолет осталось двенадцать минут.
— Марли, сюда! — отчаянно взмолился я. — Повернись!
Я уже готов был бухнуться перед ним на колени, как вдруг сзади послышался треск, а следом голос Патрика:
— Ой!
— Лягушки удрали! — вскочив, закричала Дженни.
— Квак! Брекекекс! Домой! — хором завопили мальчишки.
Моя жена, опустившись на четвереньки, скакала по терминалу следом за лягушками, неизменно опережавшими ее на шаг. Пассажиры начали останавливаться и оборачиваться.
— Прошу прощения, — сказал я так спокойно, как только мог, встал на четвереньки и присоединился к Дженни.
Мы вдоволь развлекли пассажиров, вылетавших и прибывавших в этот ранний час, но наконец поймали Квака и Брекекекса и водворили их назад в коробку. В этот момент из собачьей переноски донесся шум. Марли каким-то образом ухитрился повернуться!
— Видите? — гордо обратился я к женщине из багажного отделения. — Он может поворачиваться. Никаких проблем!
— Ну ладно, — нахмурившись, сказала она. — Под вашу ответственность.
Двое грузчиков водрузили переноску с Марли на тележку и покатили ее прочь. А мы помчались на самолет.
Наконец мы сели на свои места, и я позволил себе вздохнуть спокойно. Марли летит с нами. Лягушки смирно сидят в коробке. Мы успели на самолет. Можно расслабиться и отдыхать. Через окно я видел, как в багажное отделение грузят огромную собачью переноску.
— Смотрите-ка, — сказал я ребятам. — Вон наш Марли!
Они принялись махать в окно и кричать:
— Привет, Марли!
Стюардесса начала произносить обычную речь о правилах безопасности, а я развернул журнал. И тут до меня донеслось ЭТО. Под нашими ногами, глубоко в чреве самолета, раздавался приглушенный, однако ясно различимый звук. Жалобный, скорбный вой дикого зверя. Кстати, для сведения: лабрадоры вообще-то не воют. Воют волки. Воют гончие. Лабрадоры просто не умеют выть. Но Марли, видимо, об этом не знал.
Пассажиры начали поднимать глаза от журналов и романов. Женщина напротив нас спросила своего мужа:
— Ты слышишь? Кажется, это собака.
Дженни, сжав губы, смотрела прямо перед собой. Я уткнулся в журнал.
— Марли плачет, — сказал Патрик.
Мне очень захотелось ответить: «Нет, сынок, это плачет какой-то незнакомый пес, которого мы никогда не видели и абсолютно ничего о нем не знаем!»
Взревели моторы, заглушая вой, и самолет покатился по взлетной полосе. Мне представилось, как Марли сидит в тесной переноске — в какой-то темной дыре, одинокий, напуганный, накачанный лекарствами. Бедняга.
Едва самолет оторвался от земли, как послышался треск, а затем:
— Ой!
На этот раз «ой» сказал Конор.
Я взглянул вниз, затем поспешно поднял глаза и воровато оглянулся вокруг. Убедившись, что на нас никто не смотрит, я прошептал на ухо Дженни:
— Не смотри вниз! У нас разбежались сверчки.
Мы поселились в просторном деревенском доме на крутом склоне холма. В наши владения входило 0,8 гектара земли, лес, где я мог в свое удовольствие рубить дрова, и ручей, берущий начало в роднике, который мальчишки и Марли скоро научились взбаламучивать. Из окна кухни открывался вид на соседний холм, вершину которого украшала белая церковка.
К дому прилагался сосед — рыжебородый медведь, словно вышедший из фильма про деревенскую жизнь. Жил он на каменной ферме постройки конца XVIII века и по воскресеньям любил посиживать на заднем крыльце и ради развлечения постреливать из винтовки по стволам деревьев — к большому испугу и неудовольствию Марли. В первый же день нашего приезда он принес нам бутылочку домашней вишневой настойки и корзину черники. Себя он называл Копальщиком.
Как легко догадаться по прозвищу, Копальщик владел экскаватором и зарабатывал себе на жизнь рытьем ям и канав. Если нам потребуется выкопать яму или перенести землю с одного места на другое, объяснил он, пусть мы только свистнем, и он мигом примчится.
— И если собьете на дороге оленя, тоже дайте мне знать, — добавил он, подмигнув. — Мы его быстренько освежуем и приготовим, а дорожной полиции ничего не скажем.
М-да, подумал я, здесь нам не Бока-Ратон!
Жизнь в сельской глуши оказалась мирной, удивительно спокойной… и чуть-чуть одинокой. Во Флориде меня раздражала постоянная толчея, и я не сомневался, что здесь буду наслаждаться уединением. Однако по крайней мере в первые месяцы я не раз ловил себя на том, что сожалею о своем решении переехать в место, в котором, как видно, никто, кроме нас, жить не желает.
А вот Марли не знал таких сомнений. Для пса, у которого энергии больше, чем здравого смысла, наш новый дом стал идеальным местом. Он носился по лужайке, продирался через заросли, поднимал тучи брызг в ручье. Беспрестанно и безуспешно ловил кроликов, коих здесь водилось множество — наш сад они рассматривали как бесплатный салат-бар. Марли «подкрадывался» к кролику, производя при этом шум не меньший, чем марширующий взвод солдат, и, разумеется, потенциальная добыча вскакивала и исчезала в лесу. Пробовал Марли ловить и скунсов — к счастью, с тем же успехом.
Пришла осень, а с ней — новая веселая игра: нападение на кучу листьев. Во Флориде деревья осенью не сбрасывают листья, и Марли не сомневался, что разноцветные хрустящие кружева, летящие с неба, — подарок специально для него. Пока я сгребал желтые листья в кучи, Марли сидел и терпеливо ждал своего часа. Лишь после того, как посреди лужайки вырастала гора листьев, он, пригнувшись, бросался вперед. Через каждые несколько шагов останавливался, замирал с поднятой лапой и принюхивался, словно лев в Серенгети, выслеживающий ничего не подозревающую газель. И наконец, именно в тот момент, когда я опирался на грабли, чтобы полюбоваться своей работой, он прыгал, приземлялся на самую вершину кучи, а затем по неясным для меня причинам принимался исступленно гоняться за собственным хвостом и не останавливался, пока моя аккуратная куча не оказывалась опять разметана по всей лужайке. Тогда он оборачивал ко мне довольную морду, словно спрашивая: «Правда, здорово я тебе помог?»
На первое Рождество в Пенсильвании мы заказали снег. Нам с Дженни пришлось немало потрудиться, убеждая детей, что на новом месте нам будет лучше, и одной из главных «приманок» стало обещание снега. «Только представьте, — говорили мы, — просыпаетесь вы на Рождество, а вокруг все белым-бело, и только чернеют у дверей следы саней Санта-Клауса».
Целую неделю до великого дня все трое ребятишек часами сидели у окна, уставив взоры в свинцовое небо.
— Где же снег? — снова и снова спрашивали они.
Но тучи никак не желали расщедриться.
За несколько дней до Рождества вся наша семья села в мини-вэн и поехала на соседнюю ферму, где мы срубили елку, вдоволь повалялись на соломе в амбаре, посидели вместе с хозяевами у очага и выпили горячего яблочного сидра. Именно по таким зимним праздникам я тосковал во Флориде! Лишь одного недоставало. Где же этот чертов снег? Мы с Дженни уже начали жалеть о том, что пообещали детворе снежную зиму.
В рождественское утро мы обнаружили под елкой новенькие сани — однако за окном расстилался все тот же унылый пейзаж: голые ветви деревьев и бурые поля. Я разжег огонь в камине и посоветовал ребятам набраться терпения.
— Наверное, другим мальчикам и девочкам где-то в другом месте снег сейчас нужнее, чем нам.
— Хорошо, папа, — грустно ответил Патрик.