Мэри Кларк – Ложное впечатление. Подсолнух. Две девочки в синем. Марли и я (страница 123)
— И то верно, — согласился я.
Я понимал, что разведение кур не предполагает сантиментов. Курица может прожить лет пятнадцать и даже больше, но несется лишь первую пару лет. Перестает класть яйца — отправляется в суп. Сурово, но так устроен мир.
Копальщик смерил меня скептическим взглядом, словно не вполне мне поверил, и повторил:
— Стоит вам придумать им имена — и все.
— Я понял, — подтвердил я. — Никаких имен.
На следующий вечер, когда я приехал с работы домой, навстречу мне с радостными криками выбежали ребятишки, и каждый держал в ладошках свежевылупившегося цыпленка. Вслед за ними вышла Дженни с четвертым птенцом в руках. Ее подруга Донна привезла цыплят-однодневок. Они вертели крохотными круглыми головками и смотрели на меня так, словно хотели спросить: «Ты наша мама?»
Первым главную новость сообщил Патрик:
— Я свою назвал Перышко!
— А я свою — Пискля! — подхватил Конор.
— А мою зовут Пуфика! — вставила Колин.
Я поднял брови.
— Пушинка, — перевела Дженни. — Ее зовут Пушинка.
— Дженни! — запротестовал я. — Мы купили кур не для того, чтобы с ними нянчиться. Все, что нам от них нужно, яйца и мя…
— Спустись на землю, фермер Джон, — улыбнулась она. — Ты прекрасно понимаешь, что ни одна из них не отправится под нож.
— Дженни! — недовольно воскликнул я.
— Кстати, — добавила она, протягивая мне четвертого цыпленка, — познакомься с Ширли.
Перышко, Пискля, Пушинка и Ширли поселились в коробке на кухонном подоконнике; для тепла над коробкой постоянно горела лампа. Росли они прямо на глазах. Через несколько недель после появления в доме цыплят меня разбудил еще до рассвета какой-то необычный звук. Я сел в кровати и прислушался. Снизу доносилось хриплое и ломкое, словно кашель туберкулезника, однако несомненное: «Ку-ка-ре-ку!»
Я потряс Дженни за плечо и спросил:
— Когда ты покупала у Донны цыплят, ты попросила ее проверить, что они все точно курочки?
— Нет, а ты? — сонно пробормотала Дженни, повернулась на другой бок и снова заснула сном праведника.
Фермеры, хорошо знающие свое дело, обычно могут с вероятностью 80 процентов определить пол только что вылупившегося цыпленка. В деревенских магазинах цыплята, чей пол точно известен, продаются по более высокой цене. Задешево можно купить «кота в мешке» — цыплят неопределенного пола. Покупатель дожидается определенности, затем режет молодых петушков, а курочек оставляет на яйца. Игра в «кота в мешке» предполагает, что ты готов прикончить, освежевать и съесть лишних петухов. Всякий, кому случалось иметь дело с курами, знает, что два петуха в одном курятнике — это ровно на одного больше, чем нужно.
Как выяснилось, Донна не определяла пол наших цыплят — в результате трое из четырех «яйценосных дам» оказались кавалерами. Проблема с петухами в том, что ни один из них никогда не удовлетворится вторым местом в стае. Они будут бесконечно драться за первенство.
Достигнув подросткового возраста, наши петушки начали проявлять характер. Я спешно заканчивал возведение курятника, а они тем временем не давали спать всему дому. Бедная Ширли, единственная девушка в компании трех озабоченных парней, явно не знала, куда деваться от их внимания.
Я думал, что постоянная петушиная возня будет выводить Марли из себя, но он сладко спал по утрам, словно и не слышал шума и грохота. Тогда-то мне впервые пришло в голову: может быть, он действительно не слышит?
Уши у Марли с детства были слабым местом. Как, многие лабрадоры, он был предрасположен к ушным инфекциям, и мы целое состояние потратили на антибиотики, мази, капли и визиты к ветеринару. Но пока у нас в доме не появились новые шумные постояльцы, мне не приходило в голову, что многолетние проблемы с ушами могли сказаться на слухе.
Не скажу, что ему это сильно мешало. В деревне Марли чувствовал себя прекрасно, и проблемы со слухом, казалось, не оказывали никакого влияния на его беспечное существование. Наоборот, глухота давала неоспоримое медицинское оправдание для непослушания. Как можно выполнить команду, если ее не слышишь? Мне казалось, что Марли отлично научился использовать глухоту к своей выгоде. Бросаешь ему в миску кусок мяса — и, глядь, он уже трусит из соседней комнаты. Выходит, глухой звук мяса, падающего в стальную миску, он прекрасно слышит. Но попробуйте подозвать Марли, когда он занят чем-то другим и подходить не хочет, — и он как ни в чем не бывало двинется прочь.
— По-моему, наш пес нас дурачит, — говорил я Дженни.
Она со мной соглашалась: какая-то уж больно выборочная у него глухота. Однако, как мы его ни проверяли, результат получался один: на наш зов, свист, крик, хлопанье в ладоши Марли не реагировал — зато безошибочно подбегал всякий раз, когда ему в миску клали еду.
Однажды, вернувшись с работы, я обнаружил, что дома никого нет. Дженни с ребятами куда-то ушли. Я позвал Марли, но ответа не дождался. Пса я обнаружил на кухне… и отнюдь не за добрым делом. Поднявшись на задние лапы и положив передние на кухонный стол, он увлеченно уминал остатки сэндвича с сыром.
Я решил проверить, как близко сумею подобраться, прежде чем Марли заметит, что он тут не один. Я подкрался к нему на цыпочках — так близко, что мог протянуть руку и до него дотронуться. Он продолжал хрустеть сэндвичем, не сводя глаз с двери в гараж, откуда, как ему было известно, должны были появиться Дженни и ребята. Очевидно, ему не приходило в голову, что папа тоже может вернуться домой, причем проскользнуть через парадную дверь.
— Марли! — окликнул я его, не повышая голос. — Чем это ты занимаешься?
Он продолжал пожирать сэндвич.
Вот он доел сэндвич, удовлетворенно отодвинул носом тарелку и потянулся ко второй тарелке, где виднелись аппетитные крошки.
— Ах ты негодник! — громко сказал я — и с этими словами протянул руку и шлепнул его по заду.
С тем же успехом можно было поднести спичку к пороховой бочке. От испуга старик едва не выпрыгнул из шкуры. Он рухнул на пол и перекатился на спину, в знак покорности подставляя мне живот.
— Скотина ты прожорливая! — упрекнул его я.
И тут же почувствовал, что бранить его мне вовсе не хочется. Он стар, он потерял слух, его уже не переделаешь. Забавно было к нему подкрадываться, и я от души засмеялся, когда он подпрыгнул от испуга. Но сейчас, когда он валялся у моих ног, моля о прощении, мне стало грустно.
Я построил на заднем, дворе курятник — фанерную постройку в форме буквы А, с насестом, на котором наши куры могли укрываться от хищников по ночам. Донна любезно согласилась обменять двоих из трех наших петушков на курочек со своей фермы.
Каждое утро куры выходили гулять во двор. Поначалу Марли пробовал защищать свою территорию — подбегал к ним, гавкал пару раз, затем терял кураж и удалялся. Скоро птицы усвоили, что этот страшный лохматый зверь никакой угрозы не представляет, а Марли научился делить двор с новыми пернатыми жильцами. Однажды, пропалывая грядку, я поднял голову — и увидел, как Марли, петух и три курицы гуляют по двору вместе, одной компанией.
— Марли, ты же охотничий пес! — поддразнил я его.
Марли поднял ногу, величественно оросил помидоры и двинулся дальше вслед за своими новыми товарищами.
Глава тринадцатая
Время взаймы
У стареющего животного можно многому научиться. Недели складывались в месяцы, Марли дряхлел — и напоминал нам о конечности жизни. Мы с Дженни еще не достигли даже среднего возраста. Легко было воображать, что старость — это то, что нас не касается, что неумолимый ход времени каким-то образом обойдет нас стороной. Но Марли не мог позволить себе таких фантазий. Он постарел, поседел, оглох, и, глядя на него, мы не могли закрывать глаза на старость и неизбежную смерть — ни его, ни нашу собственную.
Собачий год равен приблизительно семи человеческим; значит, двенадцатилетнему Марли было по нашим меркам почти девяносто. Зубы его, когда-то белоснежные и острые, потемнели и стерлись, превратившись в бурые пеньки. Трех из четырех клыков недоставало — он потерял зубы во время приступов паники, пытаясь прогрызть себе путь к свободе. Дыхание, и в лучшие годы отдававшее рыбой, теперь приобрело благоухание мусорного бака в солнечный денек. В довершение всего он приучился есть куриные экскременты. Непонятно почему Марли считал их редким лакомством и бросался на них, словно на черную икру.
Пищеварение у нашего пса тоже было не то, что раньше; он часто и шумно испускал газы, воняя, словно метановый завод. Бывали дни, когда мне казалось, что стоит зажечь спичку — и весь дом взлетит на воздух. Порой запах становился так силен, что нам приходилось выбегать из комнаты — причем сила его, кажется, увеличивалась прямо пропорционально числу гостей за столом.
— Марли! Ты опять!.. — кричали дети и выскакивали из-за стола первыми.
Зрение у Марли затуманилось: теперь он не замечал кроликов, даже если они сновали в каких-нибудь трех метрах от него. Шерсть лезла из него в огромных количествах; Дженни каждый день пылесосила весь дом — и все равно не справлялась. Собачья шерсть забивалась в каждую щелку, скапливалась на одежде, не раз попадала даже в еду. Марли всегда сильно линял, но теперь клочья его шерсти на деревянном полу напоминали гонимые ветром шары перекати-поля.