Мэри Кларк – Ложное впечатление. Подсолнух. Две девочки в синем. Марли и я (страница 118)

— Ты с ума сошла! — говорил я Дженни. — Нам нельзя переселяться в Бока-Ратон! Меня же там линчуют!

— Ну хватит, — отвечала она. — Ты преувеличиваешь.

Но я вовсе не считал, что преувеличиваю. «Сан-Сентинел» продавалась по всему Бока-Ратон, а в начале еженедельной колонки неизменно красовалась моя фотография.

— Да они меня освежуют живьем и выставят скелет в витрине «Тиффани»! — стонал я.

Однако этот дом — первый и единственный за много месяцев — отвечал всем нашим требованиям. Школы были хороши, как везде во Флориде, а парки — даже лучше, чем в Майами и Палм-Бич. Так что я покорился своей участи.

Наш новый дом, ранчо 1970-х годов с четырьмя спальнями, был вдвое больше старого, но обаяния нашего прежнего бунгало ему недоставало. Впрочем, и у этого жилища был свой потенциал, который мы постепенно раскрыли. Мы сняли пожухлый паркет и настелили вместо него дубовые полы. А пустынный дворик я постепенно превратил в тропический сад, полный цветов, привлекающих к себе и бабочек, и прохожих.

Были у нашего дома и два несомненных достоинства — правда, не связанные с самим домом. Во-первых, из окон гостиной открывался вид на небольшой парк, где под качающимися соснами была разбита чудесная детская площадка. Ее обожали все окрестные ребятишки, не исключая и наших сыновей. А на заднем дворе имелся бассейн. Поначалу мы опасались селиться в доме с бассейном — все-таки у нас было двое маленьких детей. Однако мальчишки (когда мы переехали, Патрику исполнилось три года, а Конору — девятнадцать месяцев) почти мгновенно начали плавать, как пара дельфинов. Скоро мы поняли: бассейн возле дома — единственное, что позволяет не терпеть жаркое флоридское лето, а наслаждаться им.

Но никто не любил бассейн больше, чем наш водоплавающий пес, гордый потомок лабрадоров с побережья Ньюфаундленда. Стоило нам открыть дверь во двор — и Марли пулей вылетал из гостиной, молнией проносился по кирпичному патио и со страшным шумом плюхался в воду, вздымая вокруг себя фонтан брызг. Купаться вместе с Марли было страшновато — словно плавать в фарватере океанского лайнера.

Однако в нашем новом доме не было одной важной вещи — непроницаемого бункера. Гараж на две машины здесь был, но абсолютно непригодный для собачьего жилья (да и вообще для любого живого существа, неспособного жить при постоянной температуре в 50–60 градусов выше нуля). Окон в гараже не было, и в любую погоду здесь царила страшная жара и духота. Кроме того, стены в нем были не из бетона, а из гипсокартона — материала, как нам было уже известно, неспособного устоять под напором Марли.

В первый раз, оставляя Марли одного в новом доме, мы заперли его в чуланчике возле кухни, где у нас стояла стиральная машина, постелив на полу одеяло и оставив ему большую миску воды. Вернувшись через несколько часов, обнаружили, что он исцарапал всю дверь. Ущерб был невелик и нас не обеспокоил — обеспокоило недоброе предзнаменование.

— Может быть, ему просто нужно время, чтобы привыкнуть к новой обстановке, — с надеждой предположил я.

— На небе ни облачка, — скептически заметила Дженни. — Что же с ним будет при первой же грозе?

В следующий раз, оставив его одного, мы это выяснили. Когда с небес донеслись первые раскаты грома, мы заторопились домой, однако опоздали. Дженни, влетев в чулан, остановилась как вкопанная на пороге и воскликнула:

— О боже мой! — таким голосом, словно обнаружила на люстре повешенного.

Я заглянул ей через плечо. Все оказалось еще хуже, чем я предполагал. Марли, тяжело дыша, стоял посреди комнаты: морда и лапы его были в крови. Повсюду — клочья шерсти, как будто страх перед грозой не только поднял ее дыбом, но и отделил от тела. Стена чулана буквально разодрана в клочья: торчат балки и провода, по всему помещению — куски штукатурки, щепки, гнутые гвозди. Пол и стены заляпаны кровью.

— О боже мой! — только и смог повторить я.

Несколько секунд мы стояли молча.

— Ладно, — сказал я наконец. — Ничего страшного. Все это можно починить.

Дженни бросила на меня скептический взгляд; мои способности к ремонту были ей хорошо известны. Я сунул Марли в пасть успокоительную таблетку, мысленно молясь о том, чтобы его буйство не вогнало Дженни в тот же мрачный настрой, что охватил ее после рождения Конора. Однако она отнеслась к происшествию с философским спокойствием.

— Несколько сотен баксов — и чулан станет как новенький, — улыбнулась она.

— Вот и я о том же, — подхватил я. — Несколько материалов сверх плана, за наличные, — и дело сделано.

Через несколько минут успокоительное начало действовать. Глаза Марли налились кровью, веки отяжелели, как всегда после приема таблеток.

— Эх ты, чокнутый пес, — вздохнул я. — Что же нам с тобой делать?

Не поднимая головы, он устремил на меня серьезный пристальный взгляд, словно хотел сказать мне что-то важное.

— Знаю, знаю, — ответил я. — Ты и рад бы, но ничего не можешь с собой поделать.

На следующий день мы с Дженни и ребятами отправились в зоомагазин и купили огромную клетку. Гигантскую клетку, в которой спокойно уместился бы лев. Из прочных стальных прутьев, с двумя засовами на двери. Настоящий портативный Алькатрас. Конор и Патрик залезли внутрь, и я закрыл засовы, чтобы они на минуту почувствовали себя в заключении.

— Ну что, ребята? — спросил я. — Как думаете, удержит эта клетка нашего суперпса?

— Я в тюрьме! — в восторге завопил Конор.

— Мы с Марли будем играть в тюрьму! — подхватил Патрик.

Вернувшись домой, мы поставили переноску возле стиральной машины. Портативный Алькатрас занял почти половину чулана.

— Марли, иди сюда! — позвал я, когда клетка была готова.

Я положил внутрь его любимое лакомство — печенье «милкбон», и Марли радостно прыгнул в клетку. Я закрыл за ним дверь и запер ее на оба засова. Марли, казалось, этого не заметил: он невозмутимо жевал кость.

— Здесь ты будешь жить, когда нас не будет дома, — бодро объявил я.

Марли довольно пыхтел, не показывая никаких признаков беспокойства. Затем шумно вздохнул и лег.

— Добрый знак, — прошептал я Дженни.

В тот же вечер мы решили подвергнуть собачью тюрьму полевым испытаниям. На этот раз мне даже не пришлось заманивать Марли внутрь лакомством. Стоило открыть дверцу и посвистеть — он послушно вбежал внутрь, звучно колотя хвостом по металлическим прутьям.

— Будь паинькой, Марли, — попросил я на прощание.

Когда мы усадили мальчишек на заднее сиденье и выехали из гаража, Дженни сказала:

— Знаешь что?

— Что? — спросил я.

— В первый раз с тех пор, как мы взяли Марли, я уезжаю из дома, не боясь оставлять его одного, — призналась она.

— Понимаю, о чем ты, — ответил я. — Вечная игра в угадайку: «Что испортит наш пес на этот раз?»

Мы чудесно поужинали в кафе, а затем прогулялись по пляжу в лучах заката. Мальчишки плескались на мелководье и гонялись за чайками. Дженни была удивительно спокойна и довольна. И сам я наслаждался жизнью, сознавая, что Марли надежно заперт в нашем портативном Алькатрасе, лишенный возможности навредить себе или нашей домашней обстановке.

— Что за чудесный вечер! — проговорила Дженни, когда, поставив машину в гараж, мы шли по дорожке к дому.

Я уже готов был с ней согласиться, как вдруг заметил боковым зрением: что-то не так. Повернув голову, я взглянул на окно возле двери. Ставни были закрыты, как всегда, когда мы уходили из дому. Однако я увидел, что примерно в тридцати сантиметрах от подоконника металлические полосы погнуты и разведены в стороны, а между ними…

Что-то черное. Мокрое. Прижатое к стеклу.

— Что за… — еле выговорил я. — Как он… Марли?!

Я открыл дверь — и комитет по встрече в одном-единственном лице (точнее, в одной морде) радостно бросился нам навстречу. Мы кинулись осматривать комнаты в поисках следов бегства Марли. В доме все было в порядке. Вбежали в чуланчик. Клетка стояла открытая. Я присел, осмотрел дверцу… Так и есть: засовы отодвинуты, и оба они — в собачьей слюне.

— Открыто изнутри, — проговорил я. — Ну и ну!

— Поверить не могу! — воскликнула Дженни.

Мы привыкли потешаться над глупостью Марли — однако, как видно, он оказался не так уж глуп. По крайней мере ему хватило ума использовать свой длинный и сильный язык, чтобы выбраться на свободу. Как видно, мириться с недобровольной госпитализацией он не желал.

Ложное чувство безопасности нас покинуло. Теперь, уходя из дому даже на полчаса, мы гадали, что встретит нас по возвращении. Разодранный диван? Раскуроченная стена?

К жизни в Бока-Ратон Марли был приспособлен еще хуже, чем я. Нет, собаки в Бока были, и даже много, но что за собаки! Нигде я не встречал такого количества крошечных, хрупких, избалованных пушистых созданий. Местные Бокахонтас относились к ним, как к модным аксессуарам — подстригали и завивали им шерсть, сбрызгивали одеколоном, иногда даже красили им коготки. Этих томных аристократок собачьего мира часто можно было увидеть на коленях у хозяек в «лексусах», «мерседес-бенцах» и «ягуарах».

На прогулках Марли вел себя довольно прилично — в конце концов, не зря он прошел курс дрессировки и получил диплом. За одним исключением. Увидев что-то интересное для себя, он бросался вперед, таща за собой меня или Дженни, и останавливался, хрипя и кашляя, лишь когда давящий ошейник врезался ему в горло. Бокианские собачки смотрели на Марли с ужасом и отвращением, и бокианские хозяйки в снобизме от них не отставали. Сколько раз я наблюдал, как эти дамочки в ужасе подхватывали на руки своих Фифи или Шери, словно спасая их из пасти аллигатора! Но Марли все было нипочем.