— Д-да… да, конечно, давайте попробуем! — согласилась я, хотя сомнения терзали.
— Правильное решение. Чтобы не терять времени, лучше прыгать сейчас же. Я скоро буду. Ничего не бойтесь.
— Но… но мы же в зоопарке… — заволновалась я. — Нас могут обнаружить и…
— Этого не случится. Я уже в пути, прибуду через десять минут. Александр на ногах?
— Да, я тут, — ответил Алек. Динамики были громкими, и он слышал весь разговор.
— А лисёнок у вас? — спросил Барон.
— Да.
— Хорошо. Павла надо убедить вернуться, пока он не ушёл в глубокие воспоминания, так что поторопись. Мы с Александром уже разберёмся с остальным, вытащим вас, не беспокойтесь. Принцип погружения такой же как в джампе… Но гораздо безопаснее. Скоро увидимся!
И Барон отключился. Медленно убрав трубку от уха, я посмотрела сначала на хмурого Алека, потом перевела взгляд на Павла.
Лунный свет чётче обозначил тени на его лице, каждая из которых отдавалась уколом в сердце. Наверное, именно так выглядит человек, умирающий от тяжёлой болезни — бледный, с тонкой, как папиросная бумага, кожей, через которую легко просвечивают вены. Подбородок и скулы заострились, глаза опоясывают тёмные круги. Выбора не было. До этого как-то получалось справиться с Тенью и теперь придётся, иначе…
— Тина… — вдруг позвал Алек, заставив меня внутренне замереть. — Я думаю тебе не стоит. Эта чёрная тварь стала просто огромной…
— И что ты предлагаешь? — сказала я тихо, пытаясь не пустить в голос истерику.
— Давай, я.
— О чём ты? Ты же слышал Барона! Только я могу…
— Да, потому, что у ваших душ — Узы. Но, если то, что ты говорила вчера, правда, то у меня тоже есть часть твоей души. Я имею ввиду — хвосты…
Я смотрела на Пса во все глаза, а потом схватила телефон, набирая Борона. Тот, после секундного раздумья, подтвердил озвученную догадку. “Поторопитесь”, — сказал он, вешая трубку.
— Так, как это делается? — спросил Алек, склоняясь над Павлом.
— Ну что? — позвал Алек, и я, отогнав на время невесёлые мысли, стала объяснять принцип.
— Так… Ладно. Как джамп значит… Смотри в глаза Павла, не отрываясь… да, правильно. Потом, выключай окружение, чтобы ничего не мешало.
— М..м… Как это?
— Ну, словно перестаёшь обращать на всё внимание, — торопливо объясняла я, путаясь в словах от волнения. — Дальше представляешь воронку, или дверь, или колодец, что угодно, делаешь мысленный шаг и… оно происходит. Ты проваливаешься. — Я подняла на него взгляд. — Что? Чего ты так на меня смотришь? Что-то не понятно?
— Нет… о другом хотел… — Алек хмурился, не зная куда деть взгляд, но вдруг, собравшись, посмотрел мне прямо в глаза, тихо, но искренне сказал: — Извини за сегодня. Я вёл себя как идиот. Ты, конечно, сама решаешь, с кем тебе быть, но я просто хочу, чтобы ты знала…
— Знаю. Я знаю… — заторопилась я, удивляясь, что у меня остались силы смущаться. — Прошу, не сейчас…
Он кивнул:
— Я сделаю всё, что нужно, — и он вгляделся в глаза Павла.
Прошло минут пять, и, прежде, чем мы начали терять надежду на успех, Алек вдруг охнул и как подкошенный завалился на бок. У него получилось…
— Удачи, — искренне пожелала я.
Сцена 23. Отцы и дети
— Ну, давай знакомиться! Меня Вадимом звать, а ты Пашка, да? — протягивая широченную ладонь, с улыбкой произнёс мой отец, которого я видел в первый раз в жизни. Ладонь оказалась влажная и холодная, я пожал её из вежливости и тут же незаметно вытер руку о штанину.
— Чего такой задохлик? Каши мало ешь наверно? Сколько тебе? — спросил он.
— Шесть, — буркнул. — А вам? И почему вы такой громила? Каши переели?
Мама, стоящая позади меня, недовольно вздохнула, а Вадим громогласно засмеялся, разбрасывая брызги слюны. Мне казалось, что если хоть капля приземлится на меня, то с кислотным шипением прожгёт одежду и кожу.
— Громила? Это ты ещё моего братца не видел! — вытирая рот рукавом, заметил Вадим.
Я поморщился и отвёл взгляд к зеркалу на стене. В нём отражалась мама.
Она стояла позади, вцепившись в ручку моего чемодана, и была бледная, словно свежий воздух деревни, вместо того, чтобы дарить силы, вытягивал из неё последнее. На её лице время от времени проступала растерянная улыбка, за которой пряталось желание поскорее вернуться в привычный город. Я знал это, потому что сам чувствовал себя так же.
Мама у меня — красивая, тоненькая, с хрупкими локотками и запястьями, глаза у нее большие, всегда блестят, точно она вот-вот заплачет, портит её только нос, он чуть красный — это от сигарет, из-за них же от мамы утром и вечером несёт табаком, точно от продавщицы из ларька. А так — точь в точь принцесса, только пышного платья не хватает.
— Ну что, Пашка, беда нас свела, да мы её обведём! — хохотнул Вадим, хлопая меня по плечу своей лапищей. Неприятно пахнуло томатом и рыбой. Голос у Вадима был настолько громкий, что хотелось заткнуть уши пальцами. — Будешь по хозяйству помогать! Дрова колоть умеешь? Хотя, куда там, ручки совсем слабые… Небось мамка пылинки сдувала? Но это ничего, были бы кости, а мясо нарастет! Ладно, ты тут осмотрись пока, а нам с твоей мамой надо взрослые дела осудить.
Он выжидательно посмотрел на маму. Та поставила чемодан к стене и, кинув на меня странный взгляд, вышла во двор вслед за Вадимом.
Я остался один. Делать было нечего, и я решил последовать совету отца и осмотреться. Это был его собственный дом, но это не такой дом, как в журнале или в телевизоре, а одноэтажный бревенчатый карлик, со скрипучим полом и низким, чёрным от копоти потолком. После нашей просторной городской квартиры, здесь хотелось раздвинуть напирающие стены, включить поярче свет, а главное, вызвать наряд уборщиц…
Дз-зюк, дз-з-зюк… в окно билась сердитая муха. Над рыжей от грязи плитой кружили мошки, а в углу на тумбе валялась пустая упаковка с оскаленной крысой на этикетке. Я прочитал название и от страха мурашки побежали по спине: “Крысиная смерть”.
Стараясь ни на что не смотреть, я осторожно подошёл к окну. Больше чем жуткого дома, я боялся оставлять маму наедине с мужиком, похожим на людоеда из плохой сказки. Мама просила называть его “папа”, но я уже пообещал себе, что ни за что не буду этого делать. Он чужой нам. Лучше бы мы остались дома… Вздохнув, я посмотрел в замызганное окно.
Вадим как раз пытался взять маму за руку, и она, к моему возмущению, позволила.
Они выглядели как красавица и чудовище из мультика, только в жизни именно у мамы — большая квартира, машина, загородной дом, а у чудовища… у чудовища теперь был я. Мама передала Вадиму пухлый конверт, тот горячо отказался, и тогда мама положила его на скамейку возле дома и повернулась, кажется… собираясь уйти. Только тут я понял — всё правда. Она хочет меня оставить… в чужом доме, с этим косматым чудовищем!
Слезы сами брызнули из глаз. Размазывая их по лицу, я выскочил на улицу и что было сил закричал:
— Мама! Мамочка! Подожди… Не уходи…
Она смотрела словно сквозь меня и улыбалась своей пустой улыбкой:
— Ну, что ты, Пашенька, мы же вчера всё с тобой обсудили… Ты же знаешь, нельзя иначе.
Хотелось броситься ей на шею, хотелось плакать пуще прежнего. Но мама не любила проявлений чувств, а я боялся её расстроить. Ведь мама болела… Мне не говорили чем, но ей надо было куда-то ехать, чтобы лечиться и меня взять было никак нельзя, но я всё-таки на что-то надеялся. Шептал, едва не плача:
— Не оставляй, прошу… Мне здесь не нравится. Я хочу домой. Вместе с тобой!
— Это ненадолго, обещаю, — улыбалась она. — Меня очень скоро вылечат, это совсем не опасная болезнь, я буду много отдыхать и думать о тебе. Будь хорошим мальчиком, иначе я тоже стану плакать, ты этого хочешь?
Я отрицательно покрутил головой, и она коротко меня обняла, поцеловала в лоб сухими губами. Затем, кивнула на прощание моему отцу и села на заднее сидение ожидающего её автомобиля. Водитель нажал на газ и машина тронулась с места.
Мама помахала в окно, но даже не обернулась. Я знал это, потому что вместо лица, видел только её затылок. Она никогда не любила прощаться, даже если на минутку выходила в магазин, и я привык, но почему-то сейчас очень хотелось, чтобы было иначе.
— Ну что, Пашка, пойдём, чая похлебаем, о себе расскажешь, — позвал Вадим, когда машина скрылась за поворотом. — Я уже и со школой договорился, там много ребятишек, подружишься с кем-нибудь.
— Не люблю чай, — сказал я тихо. Мне не хотелось никуда идти с этим человеком, не хотелось ничего ему рассказывать.
— Люблю — не люблю. Это ты для мамки прибереги, когда вернется. А тут тебя спрашивать не будут, выпьешь как миленький и чайным пакетиком закусишь, если надо будет, — со смешком ответил Вадим. — Давай, нечего стоять на дороге. Вечером к нам гости зайдут, познакомишься с соседями, они все люди добрые, тебе понравятся.
Он показал мне мою комнату, вернее каморку возле туалета. А потом я пару часов слушал истории Вадима о пьяных похождениях, которые он рассказывал тоном умудренного жизнью философа.
Когда стемнело, к отцу в дом ввалилась орава соседей. У всех были загорелые лица, у женщин — круглые как блины, у мужчин — по лисьи узкие или квадратные, как лопаты, с блестящими от пота лбами и юркими поросячьими глазками. Едва зайдя, гости с любопытством принялись крутиться вокруг меня, вглядываясь, теребя за одежду и волосы, задавая ничего не значащие вопросы, точно я — спустившийся с неба инопланетянин. Потом, рассевшись за стол, и меня посадив рядом, они затарахтели, закудахтали, обмусоливая новость.
