Мэри Додж – Ганс Бринкер, или Серебряные коньки. Перевод Алексея Козлова (страница 6)
«Вилсон! Гретель!» – позвал знакомый голос.
– Иду, мама!
Они поспешили к дому, а Ганс все еще тряс серебряными монетами, которые держал в руке. На следующий день во всей Голландии не было более гордого и счастливого мальчика, чем Ганс Бринкер, когда он наблюдал за своей сестрой, которая ловко скользила взад и вперёд среди конькобежцев, заполонивших на закате канал. Добросердечная Хильда подарила ей тёплую куртку, а мама Бринкер привела в порядок стоптанные туфли. Пока маленькое создание носилось взад и вперёд, раскрасневшееся от удовольствия и совершенно не замечающая множества устремленных на неё удивленных взглядов, ей казалось, что сверкающие бегунки у неё под ногами внезапно превратили землю в волшебную страну, а «Вилсон, дорогой, хороший Вилсон!» – снова и снова отдавалось эхом в её благодарном сердце.
– Ей-богу! – воскликнул Питер ван Хольп, обращаясь к Карлу Шуммелю, – Но эта малышка в красной курточке и залатанной нижней юбке отлично катается на коньках. Черт возьми! У неё пальцы на пятках и глаза на затылке! Посмотрите на нее! Вот будет шутка, если она все-таки примет участие в забеге и обгонит Катринку Флэк!
– Тише! Не так громко! – ответил Карл довольно насмешливо, – Эта маленькая леди в лохмотьях – любимица Хильды ван Глек! Эти блестящие коньки – её подарок, если я не ошибаюсь.
– Так! так! – воскликнул Питер с лучезарной улыбкой, потому что Хильда была его лучшей подругой.
– Она и там хорошо поработала!
А Минхеер ван Хольп, прочертив на льду двойную восьмёрку, не говоря уже об огромной букве «П», затем совершил немыслимый прыжок и «Н», и как ни в чём не бывало, заскользил дальше, пока не оказался рядом с Хильдой. Взявшись за руки, они катались на коньках, сначала весело смеясь, а потом степенно переговариваясь вполголоса. Как ни странно, Питер ван Хольп вскоре пришёл к внезапному убеждению, что его младшей сестре нужна такая же деревянная цепочка, как у Хильды. Два дня спустя, в канун Дня Святого Николая, Ганс, который сжёг три свечных огарка и вдобавок порезал большой палец, стоял на рынке в Амстердаме, покупая еще одну пару коньков.
Глава V
Тени в доме
Добрая миссис Бринкер! Как только в полдень со скудным обедом было покончено, она облачилась в свой праздничный наряд, сшитый в честь святого Николая.
«Это развеселит детей!» – подумала она про себя, и не ошиблась. Праздничное, выходное платье надевалось очень редко в течение последних десяти лет. До этого оно уже сослужило хорошую службу и блистало на многих танцульках, когда она была известна повсюду как прелестная Мейтье Кленк. Детям иногда удавалось мельком взглянуть на него, когда оно отлёживалось в старом дубовом сундуке. Каким бы выцветшим и поношенным оно теперь ни было, в их глазах оно было великолепным, с этим белым льняным воротником, который теперь был собран с складки у шеи и исчезал под аккуратным лифом из голубой домотканой ткани, и с красновато-коричневой юбкой, отороченной чёрной лентой. В вязаных шерстяных рукавицах и изящной шапочке, открывавшей её прекрасные волосы, которые обычно были скрыты, Гретель казалась почти принцессой, а мастер Ганс на глазах становился степенным и благовоспитанным. Вскоре маленькая служанка, заплетая свои золотистые локоны, в восторге заплясала вокруг матери.
– О, мама, мама, мама, какая ты хорошенькая! Посмотри, Вилсон! Разве это не похоже на картинку из журнала?
– Прямо картинка! – весело поддакнул Вилсон, – Прямо картинка, только мне не нравятся эти штуковины, будто чулки на руках!
– Это не варежки, братец Ганс! Это митенки! Они очень важны! Смотри, они скрывают красные руки на морозе! О, мама, какая у тебя белая рука там, где заканчивается варежка, белее, чем у меня, о, намного белее! Не обюижайся! Я заявляю, мама, что лиф тебе чуть тесноват. Ты растёшь! Ты определенно растёшь!
Мадам Бринкер рассмеялась.
– Это платье было сшито давным-давно, милая, когда я была не толще в талии, чем мутовка в мясорубке. А как тебе нравится шапочка? – спросила она, вращая головой.
– О, мама, я так люблю тебя! Это потрясающе! Даже отец смотрит!
Смотрел ли отец? Увы! Только скучающим взглядом. Его жена, вздрогнув, повернулась к нему, и что-то похожее на румянец засветилось на её щеках, а в глазах мелькнул вопросительный огонёк. Её веселый взгляд мгновенно угас.
– Нет, нет! – вздохнула она, – Он никуда не смотрит! Пойдём, Вилсон!
На лице её снова появилась слабая улыбка.
– Не стой, как разяня и не пялься в меня целыми днями, в Амстердаме тебя ждут новые коньки!
– Ах, мама, – ответил он, – Ты так беспокоишься обо мне! Зачем мне покупать коньки?
– Ерунда, дитя моё! Деньги были даны тебе специально, или ты заработал на это – какая разница? Иди, пока Солнце в зените! Да, возвращайся поскорее, Вилсон! – засмеялась Гретель.
– Сегодня вечером мы будем бегать наперегонки по каналу, если мама нам позволит!
У самого порога он обернулся и сказал:
– У твоей прялки сломалась педаль, мама?
– Ты сможешь это починить, Ганс?
– Починю! Обещаю! Денег на это не нужно! Но тебе понадобятся перья, шерсть, мука, и…
– Ладно, не суетись! Этого хватит. На твоё серебро всего не укупишь! Ах! Ганс, если бы украденные у нас деньги вдруг вернулись нам в этот светлый канун дня Святого Николая, как бы мы были рады! Только вчера вечером я молился доброму святому…
– Мама! – в смятении перебил её Ганс.
– Почему бы и нет, Ганс? Как тебе не стыдно упрекать меня в этом! Я такая же истинная протестантка, как и любая благородная душа, которая ходит в церковь, но нет ничего плохого в том, чтобы иногда обратиться к доброму святому Николаю. Но! Что такое случилось в мире, что человеку нельза уж и помолиться без того, чтобы его дети не вспылили? А ведь он сам посути – главный святой мальчиков и девочек! Ура! Жеребёнок рискнул учить кобылу!
Вилсон слишком хорошо знал свою мать, чтобы возразить хоть словом, когда её голос звучал так резко, как сейчас (он часто становился визгливым, когда она говорила о пропавших деньгах), поэтому он мягко спросил:
– И о чём же ты просила доброго святого Николая, мама?
– Ну, чтобы не дать ворам сомкнуть глаз, пока они не принесут мои деньги обратно, надеюсь у него хватит сил и таланта сделать это, или же чтобы просветлить наш разум, чтобы мы могли найти их сами… Я не в себе с того дня, как пострадал мой дорогой отец, тебе это хорошо известно, Ганс.
– Я так и делаю, мама! – печально ответил он, – Хотя ты чуть не перевернула кверх тормашками весь дом, пока искала!
– Да! Я думаю, что да, но это еще не признак! Я никогда не придерживалась одного и того же мнения в течение двух дней. Возможно, отец заплатил за большие серебряные часы, которые хранятся у нас с того дня. Но нет, я никогда в это не поверю.
– Часы не стоили и четверти этих денег, мама!
– Нет, конечно, твой отец был проницательным человеком до последнего момента. Он был слишком уравновешенным и бережливым для глупых поступков!
– Интересно, откуда взялись эти часы? – пробормотал Ганс, обращаясь скорее к самому себе. Тётушка Бринкер покачала головой и печально посмотрела на мужа, который сидел, тупо уставившись в пол. Гретель стояла рядом с ним и вязала.
– Этого мы никогда не узнаем, Вилсон. Я много раз показывал эти часы отцу, но он реагировал на них, как на вареную картофелину. Когда он пришел в ту ужасную ночь ужинать, он отдал часы мне и велел беречь их, как зеницу ока, пока не попросит их снова. Только он приготовился открыть рот, чтобы сказать что-то ещё, как в комнату влетел Брум Клаттербуст с сообщением, что дамба в опасности. Ах! На прошлой неделе погода была ужасная! Мой муж Алекс схватил свои инструменты и убежал. Это был последний раз, когда я видел его в здравом уме. К полуночи его привезли обратно, почти мёртвого, с его бедной головой, покрытой синяками и ссадинами. Лихорадка со временем прошла, но тупость так и не прошла – она только усиливалась с каждым днём. Что там было, мы никогда не узнаем!
Вилсон слышал всё это и раньше. Не раз он видел, как его мать в часы острой нужды доставала часы из тайника, твёрдо решив продать их, но всегда преодолевала искушение.
– Нет, Вилсон, – говорила она, – только в шаге от голодной смерти, не сейчас, мы можем предать отца!
Воспоминание о подобной сцене промелькнуло в голове её сына, потому что, тяжело вздохнув и бросив через стол в Гретель кусок воска, он сказал:
– Да, мама, ты храбро поступила, сохранив эту вещь! Многие давно бы променяли её на золото!». Давным-давно…
– И это ещё большее позорище для них! – возмущенно воскликнула тётушка. – Я бы этого никогда не сделала! Кроме того, господа так строги к нам, беднякам, что, если бы они увидели такую вещь в наших руках, даже если бы мы всё рассказали, как она к нам попала, они всё равно стали бы подозревать отца…
Ганс вспыхнул от гнева.
– Они не посмеют сказать такое, мама! Если бы они это сделали, я бы…
Он сжал кулак и, казалось, решил, что продолжение фразы было слишком ужасным, чтобы произносить его в её присутствии. Госпожа Бринкер гордо улыбнулась сквозь слёзы, прервав его…
.-Ах, Ганс, ты настоящий, храбрый мальчик! Мы никогда не расстанемся с часами. В свой смертный час дорогой отец может наконец очухаться и попросить их!
– Может ПРОСНУТЬСЯ, мама! – эхом отозвался Ганс, – Проснётся – и узнает нас?