Мэри Брэддон – Тайна леди Одли (страница 76)
Он не имел права притязать на любовь Клары Толбойс, поскольку решил сохранить ужасную тайну. Как мог он встретиться с ней, утаив от нее этот секрет? Разве мог он когда-нибудь заглянуть в эти серьезные глаза, не выдавая правды? Он чувствовал, что вся его сдержанность разобьется вдребезги перед испытующим взором этих спокойных карих глаз. Если он действительно решил хранить эту тайну, — он не должен больше видеть ее. Раскрыть тайну означает отравить жизнь Клары. Разве мог он, исходя из собственных эгоистичных мотивов, рассказать ей ту страшную историю? Или разве мог он подумать, что, услышав ее, она позволит своему убитому брату лежать неотомщенным и позабытым в своей неосвященной могиле?
Окруженный со всех сторон этими трудностями, казавшимися совершенно непреодолимыми, потеряв всю легкость своего характера из-за груза, который так долго был на его плечах, Роберт Одли беспомощно смотрел на жизнь, ожидавшую его, и думал, что намного лучше было бы для него погибнуть среди горящих руин таверны «Касл».
«Кто пожалел бы обо мне? Никто, кроме бедной маленькой Алисии, — думал он. — Да и ее горе будет быстротечно. Заплачет ли обо мне Клара Толбойс? Нет! Она будет сожалеть обо мне, лишь как о потерянном звене в загадке смерти ее брата. Она только…»
Глава 14
Что рассказал умирающий
Бог знает, как далеко завели бы мистера Одли его мысли, если бы его не отвлекло резкое движение больного, поднявшегося в постели и позвавшего свою мать.
Старушка, вздрогнув, проснулась и сонно повернулась к сыну.
— Что такое, Люк, душечка? — успокаивающе спросила она. — Еще не время принимать лекарство. Мистер Доусон наказал выпить его через два часа после его ухода, а еще не прошло и часа.
— Кто сказал, что мне нужно лекарство? — в нетерпении закричал мистер Маркс- Я хочу кое-что спросить у тебя, мама. Ты помнишь седьмое сентября?
Роберт вздрогнул и жадно посмотрел на больного. Почему он упорно продолжает говорить на запретную тему? Почему настойчиво возвращается к дате убийства Джорджа? Старушка в смущении слегка покачала головой.
— Бог мой, Люк, — сказала она, — как ты можешь задавать мне такие вопросы? Последние лет восемь — десять память изменяет мне, я сроду не помнила дней недели и чисел, и все такое. Как бедной женщине запомнить все это?
Люк Маркс нетерпеливо пожал плечами.
— Ты никогда не делаешь того, о чем тебя просят, мама, — раздраженно ответил Люк. — Разве я не просил тебя запомнить это число? Разве я тебе не говорил, что придет день, когда тебя вызовут давать показания и поклясться на Библии? Разве я не говорил тебе, мама?
Старушка беспомощно покачала головой.
— Раз ты говоришь, значит, так оно и было, Люк, — произнесла она с улыбкой. — Но я не могу вспомнить, дорогой. Память изменяет мне в последние годы, — добавила она, поворачиваясь к Роберту Одли.
Мистер Одли положил ладонь на руку больного.
— Маркс, — сказал он, — говорю вам, у вас нет причин беспокоиться из-за этого. Я не задаю вам никаких вопросов, у меня нет желания ничего слушать.
— Но предположим, я хочу рассказать кое-что, — лихорадочно вскричал Люк. — Предположим, я не могу умереть с тяжестью тайны на душе и хотел увидеть вас с целью рассказать все. Предположите это, и вы получите правду. Я скорее сгорел бы заживо, чем рассказал
— Маркс, Маркс, ради бога, успокойся, — просил его Роберт. — О чем ты говоришь? Что ты мог рассказать?
— Я собираюсь рассказать это вам, — ответил Люк, облизнув свои сухие губы. — Дай мне попить, мама.
Старушка налила какой-то холодный напиток и дала сыну.
Он жадно выпил его, как будто чувствовал, что краткому остатку его жизни предстоит гонка с безжалостным соперником, Временем.
— Оставайся там, — велел он матери, указывая ей на стул у изножья кровати.
Старушка повиновалась и села напротив мистера Одли. Она вынула свои очки, протерла их, надела и безмятежно улыбнулась своему сыну, как будто лелеяла слабую надежду, что эта процедура поможет ее памяти.
— Я задам тебе другой вопрос, мама, — начал Люк, — и странно будет, если ты не сможешь ответить на него. Ты помнишь, когда я работал на ферме Аткинсона, до женитьбы, и жил здесь с тобой?
— Да, да, — ответила миссис Маркс, довольно кивая, — я помню, дорогой. Это была осень, яблоки только начали собирать. Я помню, Люк, помню.
Мистер Одли недоумевал, к чему это все ведет, и сколько ему придется сидеть у постели больного, слушая этот бессмысленный разговор.
— Тогда, может быть, ты вспомнишь и больше, мама, — продолжал Люк. — Помнишь, как однажды ночью я кое-кого привел домой, когда Аткинсон убирал последнюю пшеницу?
Мистер Одли опять сильно вздрогнул, пристально посмотрел в лицо говорившему и не дыша начал слушать со странным интересом, с трудом понимая то, что говорил Люк.
— Я помню, как ты приводил домой Фебу, — оживленно ответила старушка. — Я помню, ты приводил ее на чай и несколько раз поужинать.
— Оставь ты Фебу, — закричал Люк, — кто говорит о Фебе? Кто она такая, чтобы о ней говорить? Ты помнишь, как я привел домой джентльмена однажды ночью в сентябре, после десяти часов; джентльмена, промокшего насквозь, с головы до ног покрытого грязью, зеленым илом и землей, у которого была сломана рука и страшно распухло плечо? Джентльмена в разорванной одежде, который сидел у огня на кухне и глядел на горящие угли, как будто он немного тронутый и не знал, где он и кто, за которым нужно было ухаживать, как за ребенком, одеть, обсушить, помыть и давать бренди из ложки, просовывая ее сквозь сжатые зубы, прежде чем жизнь вернулась к нему? Ты помнишь это, мама?
Старушка закивала головой, бормоча о том, что хорошо помнила этот случай.
Роберт Одли дико вскрикнул и упал на колени у постели больного.
— Боже! — рыдал он. — Благодарю тебя за твою удивительную милость. Джордж Толбойс жив!
— Подождите-ка, — остановил его мистер Маркс, — не спешите так. Мама, подай мне железную коробку там, на полке, за шкафом.
Старушка повиновалась и, пошарив среди разбитых чашек и кувшинов, деревянных коробочек, извлекла из груды всякого хлама коробочку с крышкой, довольно грязную на вид.
Роберт Одли все еще стоял на коленях, спрятав лицо в ладони. Люк Маркс открыл железную коробку.
— Жаль, что денег тут нет, — заметил он. — Если бы были, она бы там долго не простояла. Но в ней есть кое-что, более ценное чем деньги, и я хочу отдать вам это в доказательство того, что пьяный грубиян может испытывать благодарность к тем, кто добр к нему.
Он вынул две свернутые бумаги и отдал их Роберту Одли.
Это были два листочка, вырванные из записной книжки, на них было что-то написано карандашом почерком, не знакомым мистеру Одли. Неразборчивые каракули, какие мог написать какой-нибудь неуклюжий пахарь.
— Я не знаю этот почерк, — сказал Роберт, нетерпеливо развернув одну из бумаг. — Какое отношение это имеет к моему другу? Зачем вы показали мне их?
— Может, вы лучше сначала прочтете, что там написано, — посоветовал мистер Маркс, — а потом будете задавать вопросы.
Первая бумага, которую развернул Роберт Одли, содержала следующие строки, написанные неразборчивыми каракулями, совсем не знакомыми ему:
«Мой дорогой друг!
Я пишу тебе в таком смятении ума, какое едва ли кто переживал. Не могу рассказать тебе, что со мной случилось, могу лишь сказать, что произошло нечто, что гонит меня из Англии с разбитым сердцем искать уголок на свете, где я мог бы умереть в безвестности и всеми позабытый. Прошу тебя лишь об одном — забудь меня. Если бы твоя дружба пригодилась мне, я бы ею воспользовался. Если бы твой совет мог помочь мне, я бы доверился тебе. Но мне ничто не может помочь — ни дружба, ни совет, и я говорю тебе лишь одно — благослови тебя Господь за прошлое и помоги забыть меня в будущем.
Вторая бумага была адресована другому человеку и оказалась гораздо короче, чем первая:
«Элен!
Да простит тебя Господь и пожалеет за то, что ты сегодня сделала так же искренне, как это делаю я. Живи с миром. Ты больше не услышишь обо мне. Для тебя и всего света отныне буду я тем, кем ты хотела сделать меня сегодня. Можешь не опасаться меня: я покидаю Англию, чтобы никогда не вернуться.
Роберт Одли сидел, глядя на эти строки в беспомощном недоумении. Это был не почерк его друга, но они явно были написаны им самим и подписаны его инициалами.
Он испытующе посмотрел на Люка Маркса, полагая, что его разыгрывают.
— Это было написано не Джорджем Толбойсом, — промолвил он.
— Это было написано, — ответил Люк Маркс, — мистером Толбойсом, каждую строчку он писал своей рукой, но левой, так как правая была сломана.
Роберт Одли поднял глаза вверх, и тень подозрения исчезла с его лица.
— Я все понял, — сказал он. — Расскажите мне все, расскажите, каким образом спасся мой друг.
Он еще едва сознавал, что услышанное им — правда. Он не мог поверить, что его друг, которого он горько оплакивал, все еще мог пожать ему руку в счастливом будущем, когда развеется тьма прошлого. Сначала он был ошеломлен и удивлен, и не в состоянии понять эту новую надежду, столь неожиданно пробужденную в нем.