Мэри Брэддон – Тайна леди Одли (страница 61)

В этом месте его мысли обычно уносились туда, под ели в Дорсетшире, к сестре его пропавшего друга, и это было весьма утомительное путешествие, возвращавшее его к тому месту, где он сбился с пути.

«Бедная маленькая девочка! — Его мысли вновь вернулись к Алисии. — Какая она милая, что любит меня, и как я должен быть благодарен ей за такую нежность. Сколько мужчин сочли бы это великодушное любящее сердечко величайшим даром на земле. Взять хотя бы сэра Гарри Тауэрса, ввергнутого в отчаяние ее отказом. Он отдал бы мне половину своего состояния, все свое состояние, отдал бы в два раза больше, если бы имел, лишь бы оказаться на моем месте. Почему я не могу полюбить ее? Ведь я знаю, какая она милая, чистая, добрая и правдивая, почему же я не люблю ее? Ее образ никогда не преследует меня, только укоряет. Я никогда не вижу ее во сне. Никогда не просыпаюсь внезапно в глубине ночи от сияния ее глаз, устремленных на меня, и ее теплого дыхания на моей щеке или от пожатия ее мягких пальчиков. Нет, я не люблю ее, я не могу влюбиться в нее».

Его возмущала и злила собственная неблагодарность. Он пытался заставить себя испытать страстную привязанность к своей кузине, но позорно провалился; и чем больше он старался думать об Алисии, тем больше думал о Кларе Толбойс. Я говорю сейчас о его чувствах за тот отрезок времени, что истек между его возвращением из Дорсетшира и визитом в Грейндж-Хит.

После завтрака в то дождливое утро сэр Майкл сидел в библиотеке у камина, читая газеты и просматривая письма. Алисия закрылась в своей комнате, штудируя третий том утомительно-длинного романа. Леди Одли заперла дверь восьмиугольной прихожей и бродила по анфиладе комнат из спальни в будуар и обратно в течение всего этого утомительного утра.

Она заперла дверь, чтобы ее не застали врасплох и она успела встретить их испытующие взгляды. Ее лицо, казалось, побледнело еще больше. Аккуратный ящичек с лекарствами стоял открытым на туалетном столике, повсюду были разбросаны маленькие закупоренные бутылочки с лавандой, нюхательной солью и хлороформом. Госпожа остановилась и стала рассеянно вынимать оставшиеся бутылочки, пока не натолкнулась на одну, заполненную тягучей темной жидкостью с этикеткой «Опиум (яд)».

Она повертела ее в руках, держа ближе к свету, и даже вынула пробку и понюхала тошнотворную жидкость. Но вдруг с содроганием отодвинула ее.

— Если бы я могла! — прошептала она. — Если бы я только могла сделать это! И все же к чему это… теперь?

Она сжала свои маленькие кулачки, произнося эти последние слова, и подошла к окну гардеробной, выходившему на увитую плющом арку, через которую должен был проходить любой, кто направлялся в Корт из Маунт-Стэннинга.

В саду были маленькие ворота, ведущие в луга за Кортом, но другой дороги из Маунт-Стэннинга или Брентвуда не было, кроме этого главного входа.

Единственная стрелка часов на арке находилась между часом и двумя, когда госпожа взглянула на них.

— Как медленно тянется время, — устало промолвила она, — как медленно, как медленно! Интересно, состарюсь ли я точно также, когда каждая минута моей жизни кажется часом?.

Она постояла несколько минут, наблюдая за аркой, но никто не проходил под ней; она в нетерпении отвернулась от окна и возобновила свое утомительное хождение по комнате.

Каков бы ни был пожар, чей отсвет пламенел накануне в черном небе, вести о нем еще не достигли Одли-Корт. День был такой сырой и ветреный, что даже самый заядлый сплетник не решится выйти в такую погоду. День был не рыночный, на дороге между Брентвудом и Челмсфордом почти не было повозок, поэтому известия о пожаре, вспыхнувшем глубокой ночью, еще не достигли деревни Одли, а оттуда и Корта.

Служанка с розовыми лентами подошла к двери прихожей, чтобы позвать хозяйку на ланч, но леди Одли только немного приоткрыла дверь и сказала, что не желает обедать.

— У меня ужасно болит голова, Мартина, — пожаловалась она. — Я пойду прилягу до обеда. Можешь прийти в пять, чтобы помочь мне переодеться.

Леди Одли сказала так с намерением одеться в четыре и обойтись, таким образом, без услуг служанки. Среди всех шпионов служанка госпожи имеет самые большие преимущества. Именно она омыла глаза леди Терезы одеколоном после ссоры ее милости с полковником, именно она подавала нюхательные соли мисс Фанни, когда граф Бейдесерт оскорбил ее. У нее есть сотня способов раскрыть секреты своей хозяйки. Уже по тому, как раздражается ее хозяйка от самого мягкого прикосновения расчески, она знает, какие тайные пытки терзают ей грудь. Хорошо воспитанная служанка знает, как истолковать самые непонятные симптомы душевных недугов, беспокоящих ее хозяйку; она знает, когда кожа цвета слоновой кости покупается за деньги, а жемчужные зубы — всего лишь вещество из-за границы, установленное дантистом; когда блестящие косы — скорее реликвия мертвых, чем собственность живых, ей также известны и другие, более священные секреты, чем эти. Она знает, когда милая улыбка более фальшива, чем эмаль мадам Левисон, когда слова, слетающие из-за этих жемчужных подделок, более притворны, чем губы, помогающие издавать их. Когда прекрасная фея бальной залы возвращается в свою гардеробную после ночного шумного веселья, сбрасывает свой просторный бурнус и откидывает в сторону увядший букет, роняет маску, и словно еще одна Золушка теряет хрустальную туфельку, по сиянию которой ее узнавали, и опять надевает свои лохмотья, — служанка госпожи всегда рядом и видит эти превращения. Камердинер, получающий жалованье от предсказателя Каразина, должно быть, видел иногда своего господина без маски и смеялся в рукав над глупостью поклонников этого урода.

Леди Одли не делала служанку поверенной своих секретов и в этот день, а также во все последующие желала остаться одна.

Она все-таки прилегла, скорее устало бросилась на роскошный диван в своей гардеробной, и, зарывшись лицом в подушки, попыталась уснуть. Уснуть! Она почти забыла, что такое сон; казалось, прошло так много времени, с тех пор как она спала в последний раз. Возможно, около сорока восьми часов, но как давно! Ее усталость предыдущей ночью, неестественное возбуждение вконец изнурили ее. Она все-таки уснула, провалилась в тяжелое забытье, похожее на оцепенение. Прежде чем лечь, она приняла несколько капель опиума.

Часы на каминной полке показывали без четверти четыре, когда она внезапно проснулась и вскочила с каплями холодного пота на лбу. Ей снилось, что все домочадцы столпились у ее дверей и шумно кричали о пожаре, случившемся ночью.

В комнате царило безмолвие, лишь ветви плюща бились об оконное стекло; время от времени было слышно, как падали кусочки золы и раздавалось тиканье часов.

«Наверное, мне всегда будут сниться подобные сны, — подумала госпожа, — пока их ужас не убьет меня!»

Дождь прекратился, и в окна засияло холодное весеннее солнце. Леди Одли быстро, но тщательно оделась. Я не могу сказать, что даже в момент сильного горя она все еще сохраняла гордость в своей красоте. Это было не так; она смотрела на этот природный дар как на оружие и чувствовала, что теперь вдвойне нуждается в нем. Люси оделась в самые прекрасные шелка, просторную одежду, отливающую серебром, словно сотканную из лунных лучей. Она распустила волосы, и они опустились пушистым сияющим золотым дождем на ее плечи, и, накинув на плечи белый плащ, спустилась по лестнице в вестибюль.

Она открыла дверь библиотеки и заглянула внутрь. Сэр Майкл Одли спал в кресле. Когда госпожа мягко закрывала дверь, из своей комнаты спустилась Алисия. Башенная дверца была открыта, на мокрой траве лужайки сияло солнце. Гравийные дорожки почти высохли, поскольку дождь прекратился почти два часа назад.

— Ты не прогуляешься со мной? — спросила леди Одли, когда ее падчерица подошла поближе. Вооруженный нейтралитет между двумя женщинами допускал такую любезность.

— Да, госпожа, — довольно равнодушно ответила Алисия. — Я все утро прозевала над этим глупым романом, и свежий воздух пойдет мне на пользу.

Помоги Бог тому писателю, чей роман столь внимательно читала мисс Одли, если у него не было лучшего критика, чем эта юная леди. Она перелистывала страницу за страницей, не сознавая, что читает; она дюжину раз отбрасывала его в сторону, чтобы подойти к окну и посмотреть, — не идет ли гость, которого она так ждала.

Леди Одли вышла через маленькую дверцу на ровную гравийную дорожку, по которой экипажи подъезжали к дому. Она все еще была бледна, но яркое платье и пушистые золотистые волосы отвлекали внимание от ее мертвенно-бледного лица. Всякое душевное страдание ассоциируется в нашем сознании со свободой, небрежной одеждой, растрепанными волосами и внешностью, во всем противоположной той, что была у госпожи. Зачем она вышла под холодное мартовское солнце бродить по дорожкам со своей падчерицей, которую ненавидела? Она вышла, потому что ею владело ужасное беспокойство, не позволявшее оставаться в доме, ожидая известий, которые наверняка скоро будут. Вначале она хотела отвратить их, всей душой желала помешать им, чтобы молния ударила в их посланца, а земля дрогнула и разверзлась под его быстрыми шагами, и эта непроходимая пропасть пролегла между тем местом, откуда должны были прийти вести, и Одли-Кортом.