Мэри Брэддон – Тайна леди Одли (страница 60)

— Да, возможно, он спустится сюда по грязи, — продолжала юная леди, — его шляпа будет лосниться и блестеть, как будто ее почистили кусочком масла, а от одежды будет подниматься пар — словно от неуклюжего джинна, только что выпущенного из бутылки. Он войдет сюда и оставит на всем ковре следы своих грязных башмаков, и усядется в своем мокром плаще на ваши гобелены, госпожа, и начнет ругаться, если вы будете возражать, и спрашивать, почему у вас стулья, на которых нельзя сидеть, и почему вы не живете на Фигтри-Корт, и…

Сэр Майл задумчиво наблюдал за своей дочерью, когда она говорила о своем кузене. Она часто высмеивала и нападала на него. Но, быть может, баронет подумал о некоей синьоре Беатриче, постоянно препиравшейся с одним джентльменом по имени Бенедикт, и которая, возможно, была в то же время влюблена в него.

— Как вы думаете, о чем рассказал мне мистер Мелвилл, когда заезжал сюда вчера, Алисия? — спросил вскоре сэр Майкл.

— Понятия не имею, — довольно равнодушно ответила Алисия. — Возможно, он сказал, что скоро будет новая война, ей-богу, сэр, или, быть может, нам нужен новый министр, ей-богу, сэр, потому что все эти парни попали в передрягу, влипли, сэр, или что эти парни преобразовывают это и сокращают то, реформируют армию, пока, ей-богу, сэр, у нас совсем не будет армии — только банда мальчишек, сэр, напичканных по уши всяким школьным вздором и одетых в куртки из скорлупы и коленкоровые шлемы. Да, сэр, в этот самый день они сражаются в своих коленкоровых шлемах, сэр.

— Вы дерзкая девчонка, мисс, — ответил баронет. — Майор Мелвилл не говорил мне ничего подобного; он лишь сказал, что твой преданный поклонник, некий сэр Гарри Тауэрс, покинул свое имение и конюшни в Хертфордшире и уехал на год в Европу.

Мисс Одли неожиданно вспыхнула при упоминании о своем старом обожателе, но очень быстро оправилась.

— Так он уехал в Европу, не так ли? — безразлично промолвила она. — Он говорил мне, что собирается туда, если… не получится так, как он хочет. Бедняга! Он милый, славный, глупый парень и в двадцать раз лучше, чем этот странствующий остроумный морозильник мистер Роберт Одли.

— Мне бы хотелось, Алисия, чтобы ты так не увлекалась высмеиванием Боба, — мрачно заметил сэр Майкл. — Боб хороший парень, и я люблю его, как собственного сына, и… и… я очень беспокоюсь о нем в последнее время. Он очень изменился за последние несколько дней, вбил себе в голову всякие нелепые идеи, и госпожа встревожила меня. Она думает…

Леди Одли перебила мужа, мрачно покачав головой.

— Лучше пока не говорить об этом, — сказала она. — Алисия знает, что я думаю.

— Да, — подхватила мисс Одли, — госпожа думает, что Боб сошел с ума, но я его прекрасно знаю. Он совсем не такой человек, чтобы сходить с ума. Каким образом в этом стоячем болоте рассудка может подняться буря? Он может бродить, как лунатик, остаток всей жизни в безмятежном состоянии идиотизма, не вполне понимая, кто он и куда идет, и что он делает, но он никогда не сойдет с ума.

Сэр Майкл ничего не ответил. Его слишком обеспокоил разговор с госпожой накануне вечером, и с тех пор он молча размышлял об этом.

Его жена, женщина, которую он больше всех любил и которой больше всех доверял, сказала ему, что убеждена в безумии его племянника. Напрасно он пытался прийти к выводу, которого горячо желал; напрасно пытался думать, что госпожа была введена в заблуждение собственными фантазиями и не имела оснований для своих утверждений. И вдруг его осенило, что тогда напрашивался еще худший вывод — это значило перенести ужасное подозрение с племянника на жену. По-видимому, она была действительно убеждена в безумии Роберта. Представить, что она не права, значило предположить слабость ее рассудка. Чем больше он думал об этом, тем больше его это тревожило и приводило в недоумение. Конечно, молодой человек всегда был немного эксцентричен. Он был разумен, довольно умен, честен и благороден, хотя, быть может, и немного небрежен в выполнении некоторых второстепенных общественных обязанностей; но существовали легкие различия, которые не так легко определить, отделявшие его от других молодых людей его возраста и положения. Опять же, он действительно очень изменился со времени исчезновения Джорджа Толбойса. Он стал угрюмым и задумчивым, грустным и рассеянным. Он сторонился общества, часами сидел не разговаривая, временами говорил загадками, непривычно волновался при обсуждении вопросов, явно далеких от его жизни и интересов. Было и кое-что другое, говорившее в пользу доводов госпожи против несчастного молодого человека. Он воспитывался вместе со своей кузиной Алисией — своей хорошенькой добродушной кузиной, чей интерес к нему, даже привязанность, указывали на то, что она наиболее подходящая для него невеста. Более того, девушка показала ему в невинном простодушии своей открытой натуры, что она к нему неравнодушна; и все же, несмотря на это, он держался отстраненно и позволял другим молодым людям просить ее руки и получать отказы.

Ведь любовь настолько неуловима, такое неопределенное метафизическое чудо, что ее силу, которую жестоко чувствует сам страдающий, никогда вполне не понимают те, кто взирает на его мучения со стороны и удивляется, почему он так плохо переносит обычную лихорадку. Сэр Майкл находил странным и неестественным, что Роберт не влюбляется в такую хорошенькую и добродушную девушку, как Алисия. Этот баронет, дожив до шестидесяти лет, первый раз в жизни встретил женщину, которая заставила биться его сердце, и удивлялся, почему Роберт не заражается лихорадкой, едва вдохнув эти заразные бациллы. Он забыл, что есть мужчины, остающиеся невредимыми среди легионов хорошеньких и благородных женщин, но которые в конце концов становятся жертвой грубой мегеры, знающей секрет любовного зелья, отравляющего и очаровывающего их. Он забыл, сколько на свете Джеков, идущих по жизни, так и не встретив свою Джилл, предназначенную им судьбой, и возможно, умирают старыми холостяками в то время, как бедная Джилл чахнет где-то рядом в старых девах. Он забыл, что любовь — это безумие, бедствие, горячка, обман, западня является также и тайной, которую не дано понять никому, кроме того единственного страдальца, терзаемого этой пыткой. Джоунс, безумно влюбленный в мисс Браун и лежащий ночи напролет без сна до тех пор, пока не начинает ненавидеть свою мягкую подушку и комкать простыни, пока они не превратятся в две скрученные веревки, этот самый Джоунс, считающий площадь Рассел волшебным местом лишь потому, что его божество живет там, и полагающий, что деревья в этих местах зеленее, а небо более голубое, и ощущающий внезапную острую боль, перемешанную с надеждой, радостью, ожиданием и ужасом, покидая Гилфорд-стрит и спускаясь с высот Ислингтона в эти священные окрестности, этот самый Джоунс жесток и безжалостен к Смиту, обожающему мисс Робинсон, и не может представить, что же влюбленный до безумия парень нашел в этой девушке. Таков был и сэр Майкл Одли. Он смотрел на своего племянника, как на представителя большого класса молодых людей, а на свою дочь — как на представительницу такого же обширного класса девушек, и не мог понять, почему эти два представителя не могут составить достойную пару. Он не принимал во внимание все те бесконечно малые различия в человеческой натуре, которые превращают здоровую пищу для одного человека в смертельный яд для другого. Как трудно иной раз поверить, что кому-то не нравится вкусное блюдо. Если за обеденным столом какой-нибудь смиренного вида гость отказывается от семги или от огурцов в феврале, мы считаем его бедным родственником, чьи инстинкты предостерегают его от этих дорогих блюд.

Увы, моя милая Алисия, кузен не любил вас! Он восхищался вашим розовым английским личиком, чувствовал к вам нежную привязанность, которая, быть может, могла перерасти в нечто достаточно теплое для брака, этого ежедневного рутинного образчика союза, не требующего страстной любви; если бы не неожиданное препятствие, возникшее в Дорсетшире. Да, растущая привязанность Роберта Одли к своей кузине, этот слабый росток внезапно увял в тот ненастный февральский день, когда он стоял под елями, беседуя с Кларой Толбойс. С того дня молодой человек испытывал неприятное чувство при мысли об Алисии. Она каким-то образом стесняла его свободу мыслей, его преследовал страх, что он негласно связан с ней обещанием, что она имеет на него какие-то притязания, запрещающие ему даже думать о другой женщине. Я думаю, именно образ мисс Алисии вызывал у молодого адвоката взрывы раздражительной ярости против женского пола, которым он был подвержен одно время. Он был настолько честен, что скорее принес бы себя в жертву Алисии перед алтарем, чем причинил ей хоть малейшее зло, хотя, возможно, и обеспечил бы этим свое собственное счастье.

«Если бедная малышка любит меня, — размышлял он, — и если она думает, что я люблю ее, и решила так из-за какого-нибудь моего слова или поступка, я обязан выполнить свое молчаливое обещание, которое мог нечаянно дать ей. Я подумывал… собирался сделать ей предложение, когда раскроется эта ужасная тайна Джорджа Толбойса и все уладится, но теперь…»