Мэри Брэддон – Тайна леди Одли (страница 39)

«Папа очень болен, — писала Алисия, — не опасно, хвала Господу; но он прикован к постели приступом жестокой лихорадки, которая явилась следствием сильной простуды. Приезжайте и навестите его, Роберт, если вы хоть немного беспокоитесь о своих ближайших родственниках. Он несколько раз спрашивал о вас, и я уверена, он будет рад вам. Приезжайте тотчас, но не говорите об этом письме.

Смертельный ужас пронзил сердце Роберта Одли, когда он прочел это письмо — неясный, но ощутимый страх, который он не осмеливался облечь в слова.

«Поступил ли я правильно? — подумал он, мучаясь этим новым ужасом, — Поступил ли я правильно, вмешиваясь в правосудие и сохраняя в тайне мои сомнения в надежде, что защищаю от горя и позора тех, кого люблю? Что мне делать, если я увижу, что он болен, очень болен, быть может, умирает — умирает на ЕЕ груди? Что мне делать?».

Одно было ясно: нужно немедленно ехать в Одли-Корт. Он собрал чемодан, прыгнул в кэб и уже через час после получения письма Алисии был на железнодорожной станции.

Тусклые огни деревни слабо мерцали в сгущающихся сумерках, когда Роберт добрался до Одли. Он оставил чемодан на станции и не спеша направился по узкой дорожке между живыми изгородями к уединенному тихому Корту. Деревья качали над его головой своими голыми ветвями, причудливыми в сумеречном свете. Ветер с воем проносился над полями и лугами, заставляя трепетать эти сучковатые ветви на фоне темного серого неба. Словно призрачные руки сморщенных, высохших гигантов, они манили Роберта к дому дяди. Казалось, будто эти призраки в холодных зимних сумерках негодуют и грозятся, чтобы он поторопился. Длинная аллея, столь уютная и красивая, когда благоухающие липы разбрасывали по дорожке свои светлые цветы, а в летнем воздухе кружились лепестки шиповника, выглядела суровой и заброшенной в этот мрачный период междуцарствия, отделяющий домашние радости Рождества от подступающей весны с ее бледным румянцем — мертвый сезон, когда Природа в оцепенении спит чутким сном в ожидании чудесного пробуждения, когда придет пора распуститься листьям на деревьях и зацвести цветам.

Печальное предчувствие прокралось в душу Роберта, когда он приближался к дому дяди. Ему был знаком здесь каждый уголок, каждый изгиб деревьев, каждая причудливая ветка, каждая неровность в живой изгороди из боярышника, карликового конского каштана, низкорослых ив и кустов ежевики и орешника.

Сэр Майкл был вторым отцом молодому человеку, великодушным и благородным другом, серьезным советчиком, и, быть может, самой сильной сердечной привязанностью Роберта была его любовь к седобородому баронету. Но эта любовь была настолько частью самого Роберта, что редко выражалась словами, посторонний человек и представить не мог глубины его чувства, которое бурлило глубоким мощным потоком под спокойной вялой поверхностью характера адвоката.

«Что станет с этим местом, если моему дяде суждено умереть? — думал он, приближаясь к увитой плющом арке и спокойному водоему, холодно-серому в сумерках. — Будут ли другие люди жить в старом доме, сидеть под низкими дубовыми потолками хорошо знакомых комнат?»

Предчувствие грядущей боли наполнило грудь молодого человека, когда он подумал, что рано или поздно наступит день, и закроются дубовые ставни, и скроют солнечный свет от дома, который он так любил. Ему доставляло мучение даже подумать об этом, как и всем людям тягостна мысль о том, какой короткий отрезок времени отмерен нам на этой земле. Разве удивительно, что некоторые путники ложатся спать под изгородями, не испытывая желания продолжить свой нелегкий путь к жилищу, где их никто не ждет? Разве удивительно, как терпеливо, покорно и спокойно ожидаем мы то, что предстоит нам на другом берегу темной бурной реки? Слоит ли удивляться, что люди стремятся стать великими ради величия, по любой причине, но не из простой добросовестности? Если бы Роберт Одли жил во времена Томаса Кемписа, он бы наверняка соорудил себе хижину отшельника в густом лесу и провел бы свои дни в тихом подражании известному автору «Имитации». Но, пожалуй, Фигтри-Корт тоже уединенное жилище в своем роде, а католические требники (со стыдом должна я признаться) молодой адвокат заменил на Поль де Кока и Дюма-сына. Но сии грехи столь неважны, что ему было бы легко обратить их в добродетели.

В длинной галерее окон, обращенных к арке, светилось лишь одно, когда Роберт проходил под мрачной тенью плюща, беспокойно шелестевшего на ветру. Он узнал это освещенное окно в большом эркере дядиной комнаты. Когда он в последний раз видел этот старый дом, он был полон веселых гостей, каждое окошко светилось, как звездочка в темноте; а теперь, темный и безмолвный, он глядел в зимнюю ночь, словно мрачное баронское обиталище, из своего лесного уединения.

Лицо слуги, который открыл дверь неожиданному гостю, просияло, когда он узнал племянника хозяина.

— Увидев вас, сэр Майкл приободрится, — радостно сказал он, впуская Роберта Одли в освещенную только огнем камина библиотеку, казавшуюся заброшенной от того, что кресло баронета на коврике перед камином пустовало.

— Принести вам сюда обед, сэр, прежде чем вы подниметесь наверх? — спросил слуга. — Пока болеет хозяин, госпожа и мисс Одли рано обедают, но я могу вам что-нибудь принести, если желаете, сэр.

— Я ничего не буду, пока не увижу дядю, — поспешно ответил Роберт. — То есть если я могу сразу же пройти к нему. Полагаю, он не слишком болен и сможет принять меня? — беспокойно добавил он.

— О нет, сэр, не слишком. Прошу сюда, пожалуйста.

Он провел Роберта вверх по короткой дубовой лестнице в восьмиугольную комнату, в которой Джордж Толбойс так долго сидел пять месяцев назад, устремив отсутствующий взор на портрет госпожи. Теперь картина была закончена и висела на почетном месте напротив окна среди Кейпа, Пуссена и Воувермана, чьи краски поблекли рядом с красочным шедевром современного художника. Когда Роберт приостановился на минутку, чтобы бросить взгляд на памятную картину, на него посмотрело яркое лицо, обрамленное сиянием золотистых волос, с усмешкой на губах. Несколько мгновений спустя, пройдя через будуар и гардеробную госпожи, он уже стоял на пороге комнаты сэра Майкла. Баронет спокойно спал, его руку крепко держали изящные пальчики его молодой жены. Алисия сидела на маленьком стульчике у камина, в котором яростно горели крупные поленья. Вид этой роскошной спальни мог послужить богатым материалом для художника. Массивная мебель, темная и мрачная, кое-где оживлялась кусочками позолоты; изящество каждой детали, в которой богатство было подчинено тонкому вкусу, и, наконец, самое важное, хрупкие фигуры двух женщин и благородные черты пожилого мужчины, являлись достойным объектом изучения для художника.

Люси Одли, в бледном ореоле отливающих золотом волос вокруг ее задумчивого лица, с летящими линиями ее мягкого муслинового халата, ниспадающего прямыми складками к ее ногам, с агатовым браслетом, обхватившим ее запястье, могла бы послужить моделью для средневековой святой в одной из маленьких часовен, укрывшихся в уголках старинного собора, которых не изменили ни Реформация, ни Кромвель; и какой мученик Средних веков мог иметь более святой вид, чем мужчина, чья седая борода покоилась на темном шелковом покрывале величественной кровати?

Роберт помедлил на пороге, боясь разбудить дядю. Обе дамы услышали его шаги, хотя он старался ступать как можно тише, и подняли головы. Лицо госпожи, наблюдающей за больным, хранило печать беспокойной серьезности, что делало его еще более прекрасным; но, узнав Роберта Одли, оно мгновенно лишилось своих нежных красок и стало испуганным и бледным в свете лампы.

— Мистер Одли! — вскрикнула она слабым дрожащим голосом.

— Тсс! — предупредительно шепнула Алисия. — Вы разбудите папу. Как хорошо, что вы приехали, Роберт, — добавила она, пригласив своего кузена занять свободный стул у кровати.

Молодой человек уселся на указанное ему место в изножье кровати напротив госпожи, сидящей рядом с подушками. Он долго и пристально смотрел в лицо спящего; затем еще дольше и пристальнее в лицо леди Одли, на щеки которой постепенно возвращался румянец.

— Он был не очень болен? — спросил Роберт, как и Алисия, шепотом.

Госпожа ответила на его вопрос.

— О нет, не опасно болен, — промолвила она, не отрывая глаз от лица мужа. — Но мы все еще очень и очень беспокоимся.

Роберт не отводил испытующего взгляда от этого бледного лица.

«Она посмотрит на меня, — подумал он. — Я заставлю ее взглянуть мне в глаза, и я все прочту в них, как и раньше. Она узнает, что со мной ее хитрости бесполезны».

Он помолчал несколько минут, прежде чем продолжить беседу. Тишину нарушали лишь спокойное дыхание спящего, тиканье позолоченных часов, висящих над кроватью, и потрескивание дров в камине.

— Я не сомневаюсь, что вы волновались, леди Одли, — произнес наконец Роберт, поймав ее взгляд, когда она украдкой посмотрела на него — Вам, как никому другому, дорога жизнь моего дяди. Ваше счастье, ваше благосостояние, ваша безопасность зависят от его жизни.

Он произнес это таким тихим шепотом, что его слова не могли достичь ушей Алисии, сидящей в другом конце комнаты.