Мэри Брэддон – Тайна леди Одли (страница 28)

Роберт оборвал его небрежным кивком.

— Ради бога, не извиняйтесь, — произнес он. — Я люблю смотреть, как люди развлекаются. Спокойной ночи, мистер Уайт, спокойной ночи, леди.

Он приподнял шляпу перед «хозяйкой» и ее соседками, которые были очарованы его приятными манерами и красивым лицом, и вышел из магазина.

«Итак, — разговаривал он сам с собой, возвращаясь к себе домой, — с этим она и ушла, вся из себя стройная и изящная. Кто это ушел? И о чем рассказывал кузнец, когда я прервал его на этом предложении? О, Джордж Толбойс, Джордж Толбойс, суждено ли мне приблизиться к тайне твоей судьбы? Приближаюсь ли я к ней сейчас, медленно, но верно? Сужается ли круг с каждым днем, пока не превратится в темное кольцо вокруг дома тех, кого я люблю? Чем все это кончится?»

Он устало вздохнул, медленно бредя по улицам Темпля в свое одинокое жилище.

Миссис Мэлони приготовила холостяцкий обед, сам по себе превосходный и питательный, но банальный. Она поджарила ему баранью котлету, которая теперь была накрыта тарелкой на маленьком столике у огня.

Роберт Одли вздохнул, принимаясь за привычную еду, и с великим сожалением вспоминая повариху своего дяди.

— В ее котлетах баранина казалась чем-то большим, чем просто баранина, возвышенной; мясо, которое вряд ли было взято у какой-нибудь земной овцы, — сентиментально бормотал он, — а котлеты миссис Мэлони всегда такие жесткие; но такова жизнь — какое это имеет значение?

Съев несколько кусков, он оттолкнул тарелку.

— Я больше не ел хороших обедов за этим столом с тех пор, как потерял Джорджа Толбойса, — размышлял он вслух. — Здесь все кажется таким мрачным, как будто бедняга умер в соседней комнате и не был похоронен. Каким далеким кажется теперь тот сентябрь — тот день, когда я расстался с ним, живым и здоровым, и потерял его неожиданно и необъяснимо, как будто разверзлась земля, и он провалился в преисподнюю!

Глава 20

Запись в книге

Мистер Одли поднялся из-за стола и направился к бюро, где хранилась бумага, куда он записал все, что касалось Джорджа Толбойса. Он открыл его, вынул документ из ящика с пометкой «Важно» и сел за стол. Роберт добавил несколько новых параграфов к уже имеющимся, тщательно нумеруя их.

— Помоги нам всем, Господи, — прошептал он. — Должна ли эта бумага, к которой ни один поверенный не приложил руку, стать моим первым кратким изложением дела?

Он писал около получаса, затем положил документ на место и запер бюро. После этого он взял свечу и пошел в комнату, где хранились его чемоданы и сундук Джорджа. Вынув связку ключей из кармана, он начал их пробовать, один за другим. Замок в старом потертом сундуке оказался простой, и уже с пятой попытки ключ легко повернулся.

— Такой замок не нужно было бы взламывать, — пробормотал Роберт, открывая крышку сундука.

Он не спеша вынимал его содержимое, каждый предмет в отдельности и аккуратно складывал все на стул. Он брал вещи с такой почтительной нежностью, как будто поднимал мертвое тело своего исчезнувшего друга. Одну за другой он складывал аккуратно сложенные траурные одежды на стул. Роберт нашел старые пенковые трубки, смятые перчатки, бывшие когда-то новыми и красивыми у парижского портного; старые театральные программки, где крупным шрифтом значились имена актеров, давно ушедших в мир иной; старые благоухающие пузырьки с духами, источающие давно вышедшие из моды запахи; маленькие аккуратные связки писем, на которых было тщательно помечено имя их писавшего; вырезки из старых газет и небольшую стопку ветхих, потрепанных книг, страницы у которых рассыпались, как колода карт.

Но среди этой кучи бесполезного хлама, каждый клочок которого когда-то был для чего-то нужен, напрасно высматривал Роберт то, что искал: пачку писем, которые написала его пропавшему другу покойная супруга Элен Толбойс. Он не раз слышал, как Джордж упоминал об этих письмах. Однажды он видел, как его друг с благоговением раскладывал старые ветхие листки; он видел так же, как он сложил аккуратно перевязанную ленточкой Элен пачку в сундук вместе с одеждой. Трудно сказать, вынимал ли он их после этого, или чья-то чужая рука забрала их после его исчезновения, но письма пропали.

Роберт Одли тяжело вздохнул, складывая вещи обратно, одну за другой. Дойдя до стопки потрепанных книг, он помедлил.

— Я просмотрю их, — решил он. — Может, найду что-нибудь.

Библиотеку Джорджа нельзя было назвать блестящей коллекцией. Там были Ветхий Завет и латинская грамматика, французская брошюра об упражнениях с кавалерийской саблей, томик «Тома Джонса», жесткая кожаная обложка которого держалась на одной нитке, «Дон Жуан» Байрона, напечатанный таким убийственным шрифтом, предназначавшимся, должно быть, специально для услуг окулистов, и толстая книжка с потрепанным переплетом в красной позолоченной обложке.

Роберт Одли запер сундук и взял книги под мышку. Когда он вернулся в гостиную, миссис Мэлони убирала остатки трапезы. Он отложил книги в сторонку и терпеливо ожидал, пока прачка закончит свою работу. У него не было настроения даже выкурить пенковую трубку — свою привычную утешительницу; книги в желтых обложках, стоящие на полке, казались устаревшими и бесполезными — он открыл томик Бальзака, но золотистые локоны дядиной жены маячили и развевались перед ним в сверкающей дымке. Томик выпал из его руки, он сидел в прострации, устало наблюдая, как миссис Мэлони выгребает золу из камина, подбрасывает дров в огонь, задергивает темные шторы, накрывает канареек и надевает шляпку в соседней комнате, прежде чем пожелать своему хозяину спокойной ночи. Когда за ирландкой закрылась дверь, он в нетерпении поднялся со стула и начал мерить шагами комнату.

— Зачем я продолжаю все это, — размышлял он вслух, — когда знаю, что это приближает меня, шаг за шагом, день за днем, час за часом к заключению, которого мне следует избегать? Как будто я привязан к колесу и с каждым поворотом оно увлекает меня с собой туда, куда катится. Или я могу сегодня вечером остановиться и сказать, что выполнил свой долг по отношению к исчезнувшему другу; я терпеливо искал его, но искал напрасно? Оправдывает ли это меня? Найду ли я себе оправдание, если позволю цепи, которую так медленно, по звеньям собирал, оборваться в этом месте, или я должен добавлять новые звенья к этой фатальной цепи, пока последнее звено не станет на свое место и круг замкнется? Я уверен, что больше никогда не увижу своего друга, и никакие мои усилия не помогут ему. Он мертв — такова суровая правда. Обязан ли я выяснить, как и где он умер? Или, находясь на пути к этому открытию, нарушу ли я верность памяти Джорджа Толбойса, если остановлюсь и поверну назад? Что мне делать? Что мне делать?

Он спрятал лицо в ладони. Та единственная цель, которая медленно возрастала в его беспечной натуре до тех пор, пока не стала достаточно сильной, чтобы произвести перемену в самом его существе, сделала его тем, кем он никогда не был — христианином, сознающим свою слабость; стремящимся следовать путем, к которому его зовет долг; боящимся уклониться от добросовестного выполнения весьма необычной задачи, которая была на него возложена, и уверенного, что более сильная рука указывает ему путь, по которому ему следует идти. Возможно той ночью, сидя в одиночестве у огня и думая о Джордже Толбойсе, он впервые по-настоящему, от чистого сердца приносил молитву Богу. Когда он поднял голову, очнувшись от долгих молчаливых раздумий, его глаза были полны решимости и черты лица приобрели новое выражение.

— Прежде всего справедливость к мертвым, — произнес он, — милость к живым — после.

Он подкатил кресло к столу, подрезал фитиль лампы и занялся осмотром книг.

Он брал их, одну за другой, тщательно просматривал, начиная с титульного листа, где обычно пишется имя владельца, затем искал какой-нибудь клочок бумаги, который мог быть оставлен между страницами. На первой странице латинской грамматики школьным прямым почерком стояло имя мистера Толбойса; на обложке французской брошюры карандашом крупным неаккуратным почерком Джорджа небрежно были нацарапаны буквы Д.-Т.; «Том Джонс», очевидно, был приобретен в книжной лавке, на нем имелась надпись, помеченная 14 марта 1788 г., которая гласила, что сия книга являлась данью уважения мистеру Томасу Скроутону от его покорного слуги, Джеймса Эндерли; на «Дон Жуане» и Ветхом Завете ничего не было. Роберт Одли вздохнул с облегчением: он добрался до последней из книг без каких-либо результатов; ему осталось осмотреть толстый с золотым обрезом красный томик.

Это был ежегодник за 1845 год. Медные гравюры, на которых были изображены хорошенькие леди того времени, пожелтели и покрылись плесенью; костюмы были нелепые и диковинные; глупо улыбающиеся красотки поблекли. Даже небольшие стихотворения (в которых тусклая свеча поэта слабо освещала туманный замысел художника) звучали старомодно, как звуки, издаваемые лирой, струны которой ослабели от сырости времен. Роберт Одли не задерживался, чтобы прочитать эти хилые творения. Он быстро листал страницы в поисках какой-нибудь записки или обрывка письма. Он нашел только локон золотистых волос, того сверкающего редкого оттенка, который встречается только у детей — пучок волос цвета солнца, которые вились так же естественно, как виноградная лоза и были совсем не похожи на локон мягких гладких волос, который дала Джорджу Толбойсу домохозяйка в Вентноре после смерти его жены. Роберт Одли отложил осмотр книги и, завернув этот желтый локон в бумагу, положил его в конверт, который запечатал своим перстнем, и сложил его вместе с записями о Джордже и письмом Алисии в ящик с пометкой «Важно». Он уже собирался отложить толстый ежегодник к другим книгам, когда обнаружил, что первые две чистые страницы склеились. Роберт был так решительно настроен вести свое расследование до самого конца, что взял на себя труд разъединить листы острым концом ножа для бумаг и был вознагражден за свое упорство, обнаружив надпись на одном из них.