Мэри Брэддон – Аврора Флойд (страница 21)

Он не взял с собою свечи, потому что на камине в его комнате всегда стояли свечи.

В этой приятной комнатке было почти темно, но огонь в камине позволял все-таки рассмотреть белый предмет на зеленой скатерти письменного стола. Белый предмет было письмо. Тольбот помешал уголья в камине и яркое пламя осветило комнату так светло, как днем, и взял письмо одной рукою, а другою зажег свечи на камине. Письмо было от его матери.

Аврора Флойд сказала ему, что он получит от нее письмо. Что все это значило? Я твердо верю, что мы имеем почти сверхъестественное предвидение наступающего бедствия, пророческий инстинкт, говорящий нам, что такое-то письмо или такой-то посланный, привезли неприятное известие. Тольбот Бёльстрод имел это предвидение, когда развертывал бумагу дрожащею рукою. Перед ним стояла тень с закрытым лицом, призрачная и неопределенная, но она стояла перед ним.

«Мой милый Тольбот, я знаю, что это письмо огорчит и расстроит тебя, но моя обязанность тем не менее ясно лежит передо мною. Я боюсь, что твое сердце вполне отдано мисс Флойд».

Стало быть, неприятное известие касалось Авроры; призрачная тень медленно поднимала свое черное покрывало, и лицо той, которую он любил больше всего на свете, виднелось за этим покрывалом.

«Но я знаю», — продолжало это безжалостное письмо, «что понятие о чести составляет самую сильную сторону в твоем характере, и что как ни любил ты эту девушку… (Боже, она говорила о его любви в прошедшем!), ты не позволишь себе запутаться в фальшивое положение вследствие сердечной слабости. В жизни Авроры Флойд есть какая-то тайна».

Эта фраза находилась в конце первой страницы, и прежде, чем дрожащая рука Тольбота Бёльстрода могла перевернуть лист, все сомнения, все опасения, все предчувствия, испытанные им, воротились к нему со сверхъестественной ясностью.

«Констэнс Тривильян приехала сюда вчера, и ты можешь вообразить, что вечером мы говорили о тебе и рассуждали о твоей помолвке».

Будь проклята легкомысленная женская болтовня! Тольбот смял письмо в руке и хотел швырнуть его от себя, но нет, его должно прочесть. Тень сомнения надо разобрать и победить, или на земле для него не будет покоя. Он продолжал читать письмо.

«Я сказала Констэнс, что мисс Флойд была воспитана в одном пансионе с нею и спросила, помнит ли она ее.

— Как! — сказала она, — это та самая мисс Флойд, которая так много наделала шуму? Та самая мисс Флойд, которая убежала из школы?»

«И она сказала мне, Тольбот, что мисс Флойд была привезена к девицам Ленар ее отцом, год тому назад, в июле, и что через две недели после своего приезда в школу она пропала; ее исчезновение, разумеется, возбудило большое волнение и большие толки между другими ученицами; говорили, что она бежала. Это дело было заглушено, но ты знаешь, что девушки любят болтать и из того, что Констэнс сказала мне, я воображаю, что о мисс Флойд говорили весьма неприятные вещи. Теперь ты говоришь, что дочь банкира воротилась в Фельден в сентябре. Где же была она в этот промежуток?»

Он не читал более. Один взгляд сказал ему, что в этом письме заключались материнские предостережения и увещания, как действовать в этом запутанном деле.

Он спрятал скомканное письмо в карман и опустился в кресло у камина.

Итак, в жизни этой женщины была тайна. Сомнения и подозрения, неопределенные опасения и недоумения удерживавшие его сначала и заставлявшие его бороться с его любовью, не были неосновательны. Для всего этого были причины, как для каждого инстинкта, влагаемого Провидением в наши сердца. Черная стена возвысилась около него и заперла его навсегда от любимой им женщины, от женщины, которую он любил так безрассудно, так неистово, от этой женщины, за которую он благодарил Бога в церкви только за несколько часов перед тем.

И она должна была сделаться его женою, может быть, матерью его детей. Он закрыл лицо холодными руками и громко рыдал. Не презирайте его за эту тоску: это были девственные слезы его мужского возраста. С самого младенчества не было слез на его глазах. Сохрани Бог, чтобы подобные слезы могли быть пролиты более одного раза в жизни! Агонию этой минуты нельзя было пережить два раза в жизни. Хриплые рыдания раздирали его грудь, как будто тело его было изрублено заржавевшей шпагой, а когда он отнял свои мокрые руки от лица, он удивлялся, отчего они не красны: ему казалось, что он должен был проливать кровавые слезы. Что должен был он сделать?

Отправиться к Авроре и спросить ее, что значило это письмо? Да, его образ действия был довольно ясен. Прилив надежды охватил его и прогнал его страх. Зачем он так скоро готов был сомневаться в ней? Он был жалкий трус, если подозревал ее — подозревал эту девушку, прозрачная душа которой так свободно открывалась перед ним, а каждый звук голоса был правдив! В своих сношениях с Авророй он более всего научился уважать в ее характере ее высокое чистосердечие.

Он почти расхохотался при воспоминании о торжественном письме своей матери. Это так было похоже на простых деревенских жителей, жизнь которых была ограничена узкими пределами корнваллийской деревни — они привыкли делать горы из песчинки. Что же было удивительного в том, что случилось? Избалованному ребенку, своевольной наследнице надоела иностранная школа, и она убежала. Отец ее, не желая разглашать об этой шалости, поместил ее куда-нибудь в другое место и скрыл втайне ее сумасбродство. Что же было такого во всем этом деле с начала до конца, неестественного и невероятного, если сообразить исключительные обстоятельства этого дела?

Он воображал Аврору с разгоревшимися щеками, со сверкающими глазами, бросающую запачканную тетрадь в лицо французскому учителю и убежавшую из школы среди шумной болтовни. Прелестное, пылкое создание! Нет ничего, чем мужчина не мог бы восхищаться в женщине, которую он любит, и Тольбот готов был восхищаться Авророю за то, что она убежала из школы.

Первый звонок к обеду раздался во время агонии капитана Бёльстрода, поэтому коридоры и комнаты были пусты, когда он пошел отыскивать Аврору с письмом матери в кармане.

Ее не было ни в бильярдной, ни в гостиной; но Тольбот нашел ее наконец в маленькой комнатке в конце дома, с окном, выдававшимся в сад. Комната была тускло освещена лампою, и мисс Флойд сидела у окна и смотрела на холодное зимнее небо и на побелевший ландшафт. Она была в черном; ее лицо, шея и руки казались белы, как мрамор, отделяясь от ее темного платья, и ее поза была так неподвижна, как статуя.

Она не шевелилась и не оглянулась, когда Тольбот вошел в комнату.

— Милая Аврора, — сказал он, — я отыскивал вас везде.

Она вздрогнула при звуке его голоса.

— Вам было нужно видеть меня?

— Да, моя милая, я хотел просить вас объяснить мне кое-что. Без сомнения, это самое глупое дело, мой ангел, и, разумеется, его объяснить очень легко; но, как ваш будущий муж, я имею право просить у вас объяснения, и я знаю, знаю, знаю, Аврора, что вы объясните мне все чистосердечно.

Аврора ничего не говорила, хотя Тольбот замолчал на несколько минут, ожидая ее ответа. Он мог только видеть ее профиль, освещенный зимним небом. Он не мог видеть безмолвного страдания на этом юном лице.

— Я получил письмо от моей матери, и в этом письме есть кое-что, что я просил бы вас объяснить мне. Прочесть его вам, мой ангел?

Голос его замер после этого нежного выражения. Настал день, когда она нуждалась в его сострадании и когда он давал его искренно; но эта минута прозвучала как надгробный колокол любви. В эту минуту бездна разверзлась.

— Прочесть вам это письмо, Аврора?

— Пожалуйста.

Он вынул скомканное письмо из кармана и, наклонившись к лампе, прочел его вслух Авроре. Он ожидал при каждой фразе, что Аврора перебьет его каким-нибудь пылким объяснением, но она молчала и даже когда он кончил, она не сказала ничего.

— Аврора, Аврора! Правда ли это?

— Правда.

— Но зачем вы убежали из школы?

— Я не могу сказать вам.

— И где вы были между июнем и сентябрем в пятьдесят шестом году?

— Я не могу сказать вам, Тольбот Бёльстрод. Это моя тайна, которую я не могу сказать вам.

— Вы не можете сказать мне; почти год не достает из вашей жизни, и вы не можете сказать мне, вашему мужу, что вы делали в этот год?

— Не могу.

— Когда так, Аврора Флойд, вы не можете быть моей женой.

Он думал, что она обернется к нему с негодованием и яростью, и что объяснение, которого он жаждал, сорвется с ее губ потоком сердитых слов; но она встала с кресла и, подойдя к Тольботу, упала на колени к его ногам. Никакой другой поступок не мог бы поразить таким ужасом его сердце. Это казалось ему сознанием в вине. Но в какой вине? Какой вине? Какая мрачная тайна таилась в краткой жизни этого юного создания?

— Тольбот Бёльстрод, — сказала Аврора дрожащим голосом, пронзившим его до глубины души: — Тольбот Бёльстрод, Богу известно, как часто я предвидела этот час и страшилась его; если бы я не была труслива, я предупредила бы это объяснение. Но я думала… я думала, что, может быть, этот случай не наступит никогда, или что, когда он наступит, вы будете великодушны — и… поверите мне. Если вы можете положиться на меня, Тольбот, если вы можете поверить, что эта тайна не совсем постыдна…

— Не совсем постыдна! — вскричал он. — О Боже! Аврора! Мог ли я ожидать, что я услышу вас говорящую таким образом? Неужели вы думаете, что в подобных вещах могут быть какие-нибудь степени? Между моей женой и мною тайн не должно быть; и в тот день, когда какая-нибудь тайна, или хоть тень ее, встанет между нами, мы должны расстаться навсегда. Встаньте с ваших колен, Аврора; вы убиваете меня этим стыдом и унижением. Встаньте! И если мы должны расстаться в эту минуту, скажите мне, скажите мне, ради Бога, что я не должен презирать вас за то, что я любил вас с такою силою, которая почти неприлична мужчине.