Мередит Маккардл – Восьмой страж (ЛП) (страница 13)
Отметив галочкой выбранный вариант, я заглянула в бумаги парня, сидящего рядом. Этим парнем оказался Эйб, и он выбрал каратэ.
— Каратэ? — рассмеялась я. — Тебе что, семь лет? Собираешься получить оранжевый пояс?
Эйб встал и явно расстроенный ушел; а потом его сосед по комнате Пол Андресс занял его место.
— Не нужно быть такой задницей, — сказал Пол. — У него уже черный пояс второго дана, но недавно у этого парня умер сенсей.
У меня в горле образовался ком, а Пол добавил:
— Сенсеем была его бабушка.
Так что мое первое общение с Эйбом закончилось тем, что я посмеялась над его скончавшейся бабушкой.
На следующий день я извинилась перед ним, и он простил меня, потому что Эйб самый чудесный в мире человек. С этого момента Эйб и я стали «мы». На каникулах мы отправились к нему домой. Его семья встретила меня с распростертыми объятиями. Они стали и моей семьей, потому что моя настоящая семья — это синоним неблагополучности.
Я потрясла головой, словно мой мозг — это волшебный экран, и если я потрясу его, то избавлюсь от образа матери, заполнившего мой разум. Но он все еще здесь. Также как и чувство вины.
Как ни посмотри, она была ужасной матерью, но почему-то именно я чувствую себя виноватой. Как будто это моя вина. Я начинаю часто дышать и сжимаю глаза. Вот и дождалась… злость, горечь.
Злость, потому что она не пыталась измениться ради меня. Горечь, потому что уже с семи лет я знала правильную дозу лития для лечения психических расстройств. Злость — все хорошие детские воспоминания детства какие-то расплывчатые: я не помню, были ли они на самом деле или я просто их придумала. Горечь — когда другие дети моего возраста учили таблицу умножения, я рыскала в интернете и запоминала названия лекарств: «Вальпроат», «Ламотриджин» и «Флуоксетин».
И самая большая злость на то, что моя мать отказывалась лечиться. Каждый раз, когда я надеялась на то, что она наконец-то будет придерживаться лечебного плана, она соскакивала с него через пару недель.
Я сжимаю кулаки, а потом хватаюсь за ванну и встаю.
На вешалке висят свежие полотенца. Большие пушистые белые полотенца, пахнущие кондиционером. Заворачиваю в одно из них свои влажные волосы, натягиваю фиолетовые флисовые штаны с футболкой и плюхаюсь на кровать.
Я резко сажусь в кровати. Кто-то стучится в дверь. Пока я выбираюсь, ладонью натыкаюсь на полотенце.
Черт, я уснула с мокрыми волосами?
Я открываю дверь. Передо мной стоит Еллоу. Ну, конечно же. На ней джемпер, мини-юбка, колготки и сапоги. В ушах огромные бриллиантовые гвоздики. Светлые волосы аккуратно уложены. Я же стою в пижаме и с ужасом на голове.
Еллоу морщит нос и вручает мне сложенную записку:
— Завтрак ровно в семь. Альфа не любит, когда кто-нибудь опаздывает. У меня совсем вылетело из головы, что нужно было тебе об этом сказать.
Я перевожу взгляд на часы на комоде. Шесть пятьдесят восемь. Серьезно? Тут что, никто ничего не знает о важности хорошего длительного сна?
Я закрываю дверь у нее перед носом и открываю ящики. Непрочитанную записку кладу на комод. Хватаю первый попавшийся свитер и пару джинсов, а потом трачу десять секунд на чистку зубов и засовываю ноги в кроссовки.
Спускаясь по лестнице, скручиваю все еще влажные волосы в узел. По моим ощущениям сейчас ровно семь часов, однако я оказываюсь последней из прибывших в столовую. Все уже сидят на своих местах. Мужчина в одежде официанта разливает кофе, а за ним следует женщина с апельсиновым соком.
За столом тоже присутствует своя иерархия. Альфа сидит во главе. Ипсилон отсутствует, Зета сидит справа, Ред — слева. А затем по порядку друг напротив друга все остальные.
Но самое странное, что половина присутствующих выглядит так, как будто ожидает своего выхода в театральной постановке. На Зете коричневое пальто, белые колготки и короткие шорты, присобранные под коленями. Рядом на столе лежит припудренный парик, что кажется очень негигиеничным. На Вайолет — ярко-голубое мини-платье, силиконовые босоножки и куча браслетов на запястье. Фиолетовые волосы собраны в очень высокий хвост. На Тайлере — или Блу — костюм со штанами с завышенной талией, а на Индиго — обычные серые штаны с жилетом и смешные черно-белые туфли. С каждым новым увиденным костюмом моя челюсть отвисает все больше.
— Еллоу, — говорит Альфа строгим голосом, добавляя сливки в кофе, — я попросил тебя убедиться в том, что Ирис знает, как ей следует одеться этим утром.
Еллоу выпрямляется на своем стуле:
— Было сделано, сэр. Я расписала дресс-код на листке бумаги и вручила ей сегодня утром. Думаю, она его просто проигнорировала.
Я моргаю. Эта свернутая записка, которую она всучила мне, так и лежит на комоде.
— Я опаздывала, — говорю я, а потом морщусь. Ненавижу оправдываться. Ненавижу. Если сделал ошибку, осознай это, прими последствия и двигайся дальше. Но нет, вот она я, оправдываюсь, как второклашка. Жду реакции Альфы.
— Можешь переодеться после завтрака, — говорит он. — Присаживайся, пожалуйста.
Он что, сумасшедший? Я сажусь на свободный стул напротив Индиго, но мой взгляд прикован к Тайлеру. Он пристально смотрит в пустую тарелку, но, думаю, чувствует, что я таращусь на него. Давай, Тайлер, подними голову. Мне нужно с ним переговорить. Я еще не успела пододвинуть стул, а мужчина с кофе уже рядом. Пахнет орехами. Мерзость. Ненавижу кофе со всякими добавками. И совсем не потому, что его любит моя мать.
— Нет, спасибо, я не… хорошо, не обращайте внимания, — говорю я, пока он до краев наполняет мою чашку. Женщина с апельсиновым соком останавливается возле хрустального бокала, как бы спрашивая, хочу ли я сока. Мило.
— Да, пожалуйста.
Беру стакан с соком и делаю маленький глоток. Одновременно замечаю, что Еллоу пристально смотрит на меня с довольным выражением на лице. Она поворачивается к Тайлеру, сидящему слева от нее:
— Просто ужасно, сколько сахара в апельсиновом соке, правда? — говорит она. Ее хрустальный бокал пуст.
Тайлер пожимает плечами и раскладывает на коленях салфетку.
Я поворачиваюсь к Индиго:
— Апельсиновый сок немного кисловат. Будь добр, передай мне сахар.
Индиго сжимает губы, пытаясь не рассмеяться, и вручает мне хрустальную сахарницу. Я кладу в сок три чайных ложки сахара, а потом пробую на вкус.
— Ну, так-то лучше, — говорю я.
Совсем не лучше. Ужасно. Но я заставляю себя потягивать сей напиток, как будто это шоколадный молочный коктейль.
Альфа во главе стола откашливается, и все головы в зале поворачиваются к нему.
— У вас у всех есть задания на сегодня?
Все кивают за исключением меня.
— Отлично, — говорит он. — Ирис. Ты будешь работать с Зетой, как только переоденешься во что-то более приемлемое.
После этих слов официанты вносят серебряные подносы и ставят их посреди стола. На одном — яичница, на другом — бекон. Еще есть тосты, картофель и поднос с чем-то овощным — его поставили прямо напротив Альфы.
Я до ужаса хочу есть. Не помню, когда последний раз у меня во рту была еда, поэтому накладываю в тарелку все, что вижу перед собой. Поднимаю взгляд и заметив, что на меня с ужасом пялиться Еллоу, насаживаю на вилку кусочек картофеля и кладу его в рот, а потом медленно с наслаждением пережевываю, не отрывая от нее глаз.
Когда официанты уносят подносы, Альфа говорит:
— Еллоу, помоги Ирис собраться.
Еллоу и я одновременно пытаемся протестовать.
— Что? — восклицает она.
— Мне не нужна помощь, — говорю я.
Альфа поднимает руку:
— Такое ощущение, что я не могу доверить ни одной из вас простейшего задания, поэтому выполняйте его вместе. Обе, пошли. Десять минут.
— Десять минут? Я же не волшебница, — говорит Еллоу со смешком. Потом она краснеет и выпучивает глаза, как будто не может поверить тому, что только что сказала. — Я имела в виду, что сделаю все, что в моих силах.
— Десять минут, — повторяет Альфа.
Еллоу выдергивает меня из-за стола и тащит вверх по лестнице. Я освобождаю руку из ее захвата; да прежде ад замерзнет, чем я позволю ей так хватать меня. Медленно поднимаюсь за ней по лестнице. Еллоу останавливается перед моей дверью.
— Ключ! — требует она, сжимая и разжимая пальцы вытянутой руки.
Я вручаю ей ключ, и Еллоу заходит внутрь. Она не осматривает комнату, даже не делает ни одного комментария по поводу беспорядка, а прямиком идет к шкафу, собирает всю одежду с правой стороны — ту, что, я думала, осталась от Вайолет — и бросает ее на кровать.
— Где записка? — спрашивает она.
Я показываю на комод, и она поднимает брови:
— Что? Проблемы с чтением?
Я выше ее на шесть-семь дюймов и тяжелее приблизительно на пятьдесят фунтов. Я могу запросто отметелить ее, даже если у нее есть боевая подготовка. На секунду я представляю себе эту сцену, а потом иду к комоду и разворачиваю записку, в которой написано:
НОМЕР ЧЕТЫРЕ