Мэлори Блэкмен – На острие ножа (страница 43)
Сеффи снова уставилась в бумажку.
— Оно хочет вам сказать, что я напыщенная дура, — вздохнула она и смяла бумажку в руке.
— Сеффи, все не так плохо… — сказала я.
— Еще как плохо. И даже хуже. Я попробую еще раз.
Сеффи подобрала ручку с пола, взяла записную книжку с колен и принялась писать. Я смотрела на нее с улыбкой. Сеффи в своем репертуаре. Никогда не сдается. Улыбка моя погасла. Сеффи никогда в жизни не сдавалась, не опускала рук, кроме одного случая — истории с моим сыном Каллумом. Ни дня не проходило, чтобы я не думала об этом отвратительном письме, которое он якобы написал. Но я до гробовой доски буду знать без тени сомнения, что Каллум любил Сеффи больше любой логики, здравого смысла и самой жизни. Если бы я только могла ее в этом убедить!
Сеффи подняла голову и перехватила мою улыбку. И робко улыбнулась в ответ, словно вдруг засмущалась.
— Что?
— Я… я написала еще несколько стихотворений, — начала Сеффи чуть ли не через силу. — Очень личных. Про нас… с Каллумом.
Я словно пыталась покормить пугливую птичку или лань. Одно неудачное слово с моей стороны — и она умчится прочь и закроется, как зонтик-автомат. Я держала рот на замке.
— Я их никому не показывала, даже Джексону, — продолжала Сеффи.
— Хочешь показать?
— И да, и нет. Я бы хотела, но… мне немного страшно.
— Ну что ж, Сеффи, тогда тебе придется принять решение. Либо ты их показываешь, и тогда пусть весь мир идет к черту, или ты держишь при себе, но тогда ты не получишь никакой обратной связи и не сможешь ни с кем поделиться.
— Все не так просто. — Сеффи вздохнула.
— А вот и нет. Все просто, и именно так. Тебе, Сеффи, придется решить, как ты хочешь поступить, и так и поступить. Или какай, или вон с горшка!
Сеффи засмеялась. Секунду спустя я к ней присоединилась.
— Иногда вы как скажете, Мэгги. Вечно меня смешите.
Все зрители в студии дружно расхохотались. Я повернулась посмотреть на экран телевизора. Сеффи тоже. Так называемый комик Вилли Вонти (ну и имечко! Кто ему такое придумал?!) стоял и нежился в лучах зрительских симпатий, как последний болван. Этот тупица-нуль даже не понимал, что аудитория смеется над ним, а не вместе с ним. Я только головой покачала, когда он расплылся перед камерой в улыбке, будто слабоумный.
— Зачем вы смотрите эту белиберду? — Сеффи исподлобья поглядела сначала на меня, потом на экран. — И я не приветствую, когда рождение у меня дочери приравнивают к тюрьме или маразму. Что это за шутка юмора такая?
— Я ему тексты не пишу, Сеффи, — напомнила я. — Мне этот придурок кажется таким же козлом, как и тебе.
— Вряд ли, — скривилась Сеффи.
— Гарантирую, — твердо возразила я. — Слышать такие шуточки от Креста — это одно. А когда нуль так шутит, это воспринимается совсем по-другому. Он делает так, что кажется, будто потешаться над нами — нормально. А это ненормально.
— Тогда давайте выключим, — попросила Сеффи. — У меня от этого обалдуя с души воротит.
Я нажала кнопку на пульте, переключила канал. Шли новости. И тут у меня земля ушла из-под ног.
Фото Джуда в восемнадцать лет словно прожгло телеэкран и ринулось прямо на меня.
— Господи боже мой… — выдохнула Сеффи.
Я не могла произнести ни слова. Джуд. Мой сын. Разыскивается за убийство. Это не может быть правдой. Джуд — борец за свободу, а не хладнокровный убийца. Он никогда бы так не поступил. Забить бедняжку до смерти… Никто в здравом уме не смог бы так поступить. Джуд этого не делал. Точно? Точно?!..
Сеффи смотрит на меня. Ну и пусть смотрит. Мой мальчик наломал много дров, и я им не горжусь. Я знаю, что он не святой. Он состоит в Освободительном Ополчении и называет себя борцом за свободу. Свобода прежде всего, вот их девиз. И, как член ОО, он наверняка занимался разным… совершал ужасные поступки. Но это было и есть потому, что он считает свое дело правым. Я понимаю, это ничего не оправдывает, и знаю, что от этого преступление не перестает быть преступлением, но он борется за то, во что верит. А убить эту девочку — просто так, хладнокровно… Да еще и парикмахершу! Человека, который нанимает нулей и Крестов на равных правах! Он не сделал бы этого. Но они думают, что сделал. И не остановятся, пока не поймают его, не запрут и… о Господи… не повесят.
Я не могу потерять последнего ребенка.
Господи, пожалуйста, не дай мне потерять последнего ребенка.
Господи Боже, прошу Тебя, прошу Тебя, не дай мне потерять последнего ребенка!
ЗЕЛЕНЫЙ
Глава 45 ∘ Джуд
Ночной воздух был неожиданно холодным. Прощай, лето. Оно прошло мимо меня. Я застегнул молнию на куртке, а свободную руку засунул поглубже в карман.
— Повиси секунду, Морган, — сказал я в мобильник.
Я огляделся, дерганый, как заяц в лисьей норе, но здесь мне ничего не грозило. Центр города был практически пуст, а те немногие, кто еще слонялся поблизости, не собирались задерживаться из-за прохлады.
— Так это ты сделал? — повторил вопрос Морган. — Ты убил ту девушку, как говорят в новостях?
— Сколько раз повторять «нет», чтобы ты мне поверил? — рявкнул я.
— С тебя станется, Джуд, — сказал Морган.
— Спасибо.
— Я серьезно. Иногда ты меня пугаешь, и я тебя знаю. Не удивлюсь, если она два раза поглядела в твою сторону как-то не так, и ты ее порешил.
Услышав такое, я остановился и убрал телефон от уха. Если бы сейчас Морган стоял передо мной, я бы сбил его с ног ударом кулака.
— Как славно знать, кто твои друзья, — сказал я наконец с нажимом.
Я не забыл, что Морган теперь путается с моей девушкой, с Джиной. На нее саму мне, в общем-то, наплевать, зато не наплевать на то, что он со мной так поступил. Так с друзьями не поступают. Что лишь доказывает восьмое правило Джуда:
— Я твой друг, Джуд. Не веришь — не верь, но это так.
— Точно? А как там Джина поживает?
Морган вздохнул:
— Если тебе так неприятно, что мы с ней вместе, я ее брошу. Только скажи.
Похоже, он не шутил.
— Сам решай, чего хочешь, — ответил я.
Чего я точно не собирался делать, так это успокаивать его больную совесть за него. У меня самого было что успокаивать, не до других.
— Так и сделаю, — сказал Морган. — Слушай, ты знал Кару Имега?
— Может, да, а может, нет, — ответил я.
— Ты знаешь, кто ее убил?
Я не ответил.
— Ладно, в любом случае лучше держись ниже плинтуса в ближайшие несколько месяцев, — сказал Морган.
— А то я сам не знаю, — раздраженно отозвался я. — И, Морган, чисто для сведения: я этого не делал.
С этими словами я дал отбой. Я все твердил себе, что поступил правильно. Я — борец за свободу. Иногда нам надо делать что требуется, любыми средствами. Но каждый раз, когда я пытался себя в этом убедить, слова звенели гулко и оглушительно, будто набат, который все не смолкал. Я снова огляделся. С тех пор как полиция сделала мой фоторобот и объявила миру, как меня на самом деле зовут, я был словно кот, пляшущий на горящих угольях. Я знал, что рано или поздно отпечатки пальцев из дома Кары сравнят с отпечатками из моего дела, это только вопрос времени. Но из-за того, что о моем знакомстве с Карой сообщили не сразу, я, как дурак, стал на что-то надеяться. Поверил, что мне это сойдет с рук. Надо было понимать, что к чему. А теперь придется держаться не только ниже плинтуса, но еще и постоянно настороже. Бояться яркого света. Бояться любого взгляда. Я засел в дешевой гостинице и жил там будто какой-то упырь — вылезал только по ночам, прятался в тени и в подворотнях, где моего лица никто не видел.
Что меня вполне устраивало.
Кара — это было вчера. А мне надо разобраться, что будет сегодня и завтра. Сколько бы я ни планировал, какие бы многоходовки ни строил, мне не удалось ни на шаг приблизиться к тому, чтобы разоблачить Эндрю Дорна, этого шпиона-пустышку. Я даже не придумал, как к этому подступиться. Нельзя, чтобы меня сейчас поймали. Мне еще очень многое нужно сделать. Я затолкал мобильник поглубже в карман куртки и потер руки. Странно, но в последние дни мне что-то никак не согреться. Хотя еще конец лета, должно быть довольно тепло, руки и ноги у меня постоянно ледяные, и это неприятно.