Мэлори Блэкмен – На острие ножа (страница 24)
— Мы с тобой так похожи. — Она печально улыбнулась. — Наверное, потому нас и тянет друг к другу. Родственные души.
Мне надо было заставить ее замолчать. Надо было. Я поцеловал ее — с ощущением, будто невидимый кулак неумолимо сжимает мне сердце. Кара обхватила меня руками и поцеловала с тем же отчаянием одиночки. Она все понимала правильно. Я был одинок. Я был одинок всю жизнь, даже до того, как моя семья раскололась на миллион осколков. Что же во мне такого, что мне так трудно с кем-то сблизиться? Что во мне такого, что я не могу ни найти, ни удержать друзей? Что во мне такого, что позволяет мне целовать трефу и уже не хотеть отстраниться и вытереть рот? Что во мне такого, что заставило меня влюбиться в ту, кого я должен презирать?
Рука сама собой скользнула от ее талии вверх, под майку. Ее обнаженная кожа была мягкая, как шепоток, и гладкая, как дорогой бархат. Никогда не встречал такой гладкой кожи. Чем больше я прикасался к ней, тем сильнее мне хотелось еще. Я притянул Кару к себе, рука скользнула к ее груди. Кровь у меня кипела, билась, мчалась по жилам. Я не мог дышать, я в жизни так не заводился. Я хотел не просто секса. Я хотел любви, хотел раствориться в Каре.
Но тут я открыл глаза…
Я выпрямился и заставил себя сосредоточиться на цвете ее кожи. Впитать его. Утонуть в нем. Но я больше не видел, какого она цвета. Только глаза, теплые и густо-карие, которые улыбались мне с пониманием. С любовью.
Кара улыбалась мне. Полное доверие, любовь и преданность. Это было слишком. Я умирал от этого. Я стиснул кулаки и ударил ее. Она повалилась навзничь. Уставилась на меня, потрясенная настолько, что не могла даже закричать. Ее глаза, такие теплые и глубокие, что мне хотелось погрузиться в них, были полны боли и изумления. Но любовь в них осталась. Я рухнул на колени и ударил ее снова.
А потом уже не мог остановиться.
Я бил ее и бил, пока не вскочил на ноги. И даже после этого не смог оставить ее в покое. Я бил ее ногами, выплескивая на нее всю бурлившую внутри ярость. Кара не имела права делать так, чтобы я полюбил ее. Я покажу нам обоим, что она для меня ничего не значит. Я все бил ее и бил, хотя она кричала и умоляла остановиться.
И даже когда она перестала кричать.
Я прекратил избивать ее руками и ногами, только когда физически вымотался настолько, что руки и ноги перестали слушаться. Кулаки у меня были в крови. Я вытер тыльные стороны ладоней о штаны. Потом подобрал с пола забытую чековую книжку. Прошел к ящику, который она обычно запирала, и забрал оттуда все деньги, чековые и банковские книжки и все, что только мог. Только после этого я ушел — и следил за собой, чтобы ни разу не взглянуть на Кару. Ни разу. Даже одним глазком. С каждым шагом, который отделял меня от нее, я остывал — и так и должно было быть. У меня есть деньги и чеки, которые я обналичу завтра прямо с утра, а потом исчезну. В этом я мастер. Я прошел всего несколько шагов и обнаружил, что щеки у меня все мокрые. Я посмотрел в небо. Когда успел пойти дождь? Ночное небо сияло россыпями звезд, теплый ветерок обдувал мне лицо.
В небе не было ни единого облачка.
Глава 28 × Сеффи
После той стычки вчера днем мы с Мэгги почти не разговаривали. Теперь мы ходили друг вокруг друга на цыпочках, будто по пакетам с чипсами. Но все равно она не имеет права диктовать мне, как жить.
Я лежала в постели, положив тебя, Калли, на грудь, и читала тебе вслух. Я хотела, чтобы ты любила книги, как мы с Каллумом.
Тут позвонили в дверь. Я решила, что предоставлю Мэгги открывать.
— Сеффи, это к тебе! — крикнула Мэгги снизу.
Два гостя за два дня. Просто конец света. Я положила книгу и, прижимая тебя к себе, встала. Мы спустились вниз. Там был какой-то незнакомый мне человек. Крест, средних лет, с седеющими висками и аккуратными, тоненькими, как карандашик, усами, которые придавали его лицу солидности. Довольно красивый для своих лет. Мама от таких без ума. Я спускалась, а он смотрел на меня. Если это очередной журналист, скоро у меня умчится по дороге с такой скоростью, что до послезавтра остановиться не сможет.
— Да? — холодно спросила я. — Чем могу быть полезна?
— Персефона Хэдли?
— Да, это я.
— Меня зовут Джек. Джек Лабинджа.
Я ждала, что он скажет дальше. Мэгги маячила в сторонке, чему я была рада. Она тоже была уже сыта по горло журналистами под дверью.
— Я тюремный надзиратель, — продолжал Джек. — Я был с Каллумом в его последний день.
Кровь у меня в жилах превратилась в жидкий азот и заморозила меня всю до последней клеточки. Я не могла дышать. Стоит вздохнуть — и все тело рассыплется на кусочки.
— Вы были с Каллумом… — Когда голос вернулся ко мне, он был не громче шепота.
Джек кивнул:
— Извините, что побеспокоил, но я все это время искал вас и только сейчас нашел. Признаться, я сумел найти ваш след лишь благодаря объявлению, которое вы дали в газете.
— Зачем вам было искать меня? — спросила я.
— Каллум написал вам письмо. Он взял с меня слово доставить его, — медленно проговорил Джек. — Он написал вам не только это письмо, но все остальные решил не передавать. Он их выбросил. А это попросил передать — только его.
И вот у Джека в руке появился конверт с моим именем — Сеффи, — надписанным уверенным почерком Каллума с сильным наклоном. Моя рука сама дернулась за ним. В тот миг, когда я к нему прикоснулась, возникло такое ощущение, будто Каллум здесь, стоит рядом со мной, смотрит мне через плечо. Нет, гораздо живее. Сильнее. Как будто Каллум двигался вокруг меня и сквозь меня, я чувствовала его, ощущала его запах, слышала, как его голос что-то шепчет мне на ухо. Ноги у меня словно растаяли. Мэгги бросилась вперед, но Джек успел шагнуть ко мне и поддержать под локоть. Мэгги забрала Калли из моих обмякших рук. Я села на ступеньку и уставилась на Джека.
— Вы были с моим сыном? В его последний день? Вы были с ним? — спросила Мэгги.
— Я был с ним каждый день до самого конца. Мы подружились, — ответил Джек.
— Что он говорил? Что он делал? Какой он был? Он говорил что-нибудь обо мне? — Вопросы так и посыпались, а их теснили сотни и сотни следующих.
— Он ни о чем другом не говорил, только о вас. — Джек улыбнулся мне, но, когда он посмотрел на конверт у меня в руке, улыбка его погасла.
Я онемела. В тот момент я не могла бы выговорить ни слова даже под дулом пистолета. Этот человек провел рядом с Каллумом его последние дни. У него было то, о чем я могла только мечтать. Я так старалась повидаться с Каллумом, пока он был в тюрьме, но так и не пробралась дальше тюремных ворот.
— Скажите, почему меня не пустили к Каллуму. Скажите, прошу вас! — взмолилась я.
Джек покачал было головой, но я не пожелала мириться с таким ответом.
— Вы наверняка знаете. Вы были с ним. Вы работали в этом ужасном месте. Почему я не могла его увидеть? — Я едва не плакала.
— Мы получили распоряжение с самого верха, что вас нельзя ни при каких обстоятельствах пускать на свидание к Каллуму, — проговорил наконец Джек.
— Кто отдал это распоряжение? Начальник тюрьмы? — резко спросила Мэгги.
— Выше, — тихо ответил Джек, глядя на меня в упор.
— Это был мой отец, да?
Фраза прозвучала как вопрос, но это был не вопрос. Я знала.
— Пойдемте в гостиную, — сказала Мэгги. — Там можно нормально поговорить.
— Не могу, — помотал головой Джек. — Если обнаружат, что я здесь был, я могу потерять работу. Как я уже говорил, я бы и не пришел, если бы Каллум не взял с меня слово. Я не хотел доставлять это письмо.
— Почему? — удивилась Мэгги.
Джек не ответил.
— Вы его прочитали, да? — спросила Мэгги.
— Да, — ответил Джек, явно не собираясь извиняться. — У меня такая работа, осторожность никогда не повредит. Мне нужно было узнать, во что я ввязываюсь.
— Ясно, — ледяным тоном проронила Мэгги.
— И я жалею, что согласился участвовать. Я бы скорее отрезал себе руку, чем принес такое письмо, но…
— Но вы дали слово, — договорила за него Мэгги. Это стало уже заезженной пластинкой. — О чем говорится в письме?
Джек снова покачал головой. Я так и держала письмо Каллума — нет, я не забыла о нем, но оно подождет. Джек был с моим Каллумом. Сейчас это было гораздо важнее.
— Каллум знал, что я хотела с ним увидеться? — спросила я.
— Да, я ему говорил, — ответил Джек.
— А он… он знал, как я…
Я помотала головой. Я хотела спросить, знал ли Каллум, как сильно я его люблю. Но что Джек на это ответит? Джек не знает меня. А я не знаю его.
— Одно могу сказать: Каллум говорил о вас не переставая. Вы были главным человеком в его жизни. Помните об этом, пожалуйста, — с нажимом произнес Джек.
— Сеффи, — сказала Мэгги, — отдай-ка мне письмо.
Я отдернула руку, прижала письмо Каллума к себе.
— НЕТ! Оно мое. Это последнее, что у меня осталось от Каллума. Я буду хранить его, не выпущу из рук, и никто его у меня не отнимет. Оно мое.
— Мне пора идти. — Джек уже шагнул к двери.
А потом, открыв ее, снова повернулся ко мне:
— Мисс Хэдли… Простите меня.