Мелонг Эоа – Лемниската II (страница 4)
Молчание и напряжение нарастает по ту сторону. Нила продолжает.
— Я всё ещё наблюдаю за тобой! Прямо сейчас — я внутри тебя. Я в твоём теле обвиваюсь, поднимаясь ещё выше. Я замираю на миг, возле самого сердца… Слышишь… дыхание? Пульсацию? Шипение? Я вижу тебя. Не смей!!! Кто я? Моё имя — одно из множества имён, какое ты предпочитаешь? Я назовусь осколком зеркала — той древней силы — разбитой рукой слепого провидения, решившего перекроить автохтонный мир под свой тривиальный интерес.
Нила открыла глаза. Повернулась вновь спиной к кристальной глади. Топнув от ярости ногой:
— Ты хочешь увидеть меня? Считай!! Один… два… три… на счёт три… твоя вселенная схлопывается глубоко внутри, ты видишь сияющий свет зари… не смей приближаться… стой там, где стоишь… пока я не разрешу тебе…
Аромат перезревших до безумия цветов этого мира — жирный, липкий туберозовый сок, который уже капает, истекая сладостью верхнего мира.
!О Эо А!… !О Эо А!… !О ЭО А!
Тяжёлый иланг-иланг, от которого щиплет в носу. Влажная гардения и густой, почти звериный жасмин начинает душить великана своей слащавой наглостью, крутить его кости, меняя до неузнаваемости его облик, впиваясь в его мозг.
Эо А!… !О Эо А!… !О ЭО А!
Нила достаёт живой, дышащий ледяным пламенем ключ, похожий на клинок, и вновь поворачивается к зеркалу, шипит, не глядя:
— Я — река, вышедшая из берегов во время разлива. Я — Нила. Ты… наблюдаемый. Я… наблюдатель. Нас разделяет серпентиновый лик. Ты… по ту сторону. Ты — можешь только смотреть. Но если посмеешь дотянуться без моего разрешения — я разрушу тебя. И не скажу самого главного — как повернуть ключ. Буду лишь смотреть с презрительной ухмылкой. …Считай до ста… тысячи… а потом скажи мне… я хочу… увидеть… тебя…
Она отвернулась. Открыла глаза. Рассмеялась. Положила голову на бок, будто засыпая. Спустя какое-то время она вспомнила о нём:
— Скажи мне: «Я страдаю, мучаюсь по тебе и страдаю». Может, тогда я подумаю о тебе? Может, приду в твои сны? Позволю коснуться своей ступни… Ах-ха-ха, как ты жалок… Спуститься сюда, чтобы владеть мной?
Она слышала, как сердце его бешено колотится, и всё равно продолжала:
— Может, загляну в твой сон и увижу, как ты смотришь в стекло, в котором тонет само время, и ты увидишь, что мои глаза — это твои глаза. Мои губы шевелятся твоим ртом. Ты почувствуешь мой пульс у себя внутри. Ты больше не будешь знать — где кончаешься ты и начинаюсь я…
Нила со злостью стукнула ладонью зеркало предначертания, так что зазвенел даже воздух вокруг. Тень задрожала, словно от удивления, но не двинулась с места… Нила не смотрела на него. Не видела его. Не замечала ничего, кроме тяжёлого, кремового, почти удушающего индола тропической сладости, проникающей извне, снаружи из джунглей — до тошноты, с животной нотой, как будто кто-то раздавил лепестки прямо на мокрой коже.
!О Эо А!… !О Эо А!… !О ЭО А!
Аромат проникал сквозь стальную паутину треснувшей серебряной грани, сквозь верхнее и нижнее небо. Заполнял лёгкие, ноздри, мозг, тело. Пока она наконец не осознала произошедшей с ней метаморфозы.
Вмиг её рука потянулась к его груди, прошлась пальцами от ключицы к самому сердцу. На миг замерла — оставив оттиск. Завершив круг мести — обжигающей волной павлиньей лапки на его правой груди. Печатью пустоты.
И наступила тишина. Забвенье.
Вдали зазвенели еле слышные струны ронеата, бамбуковые флейты стали выдыхать мелодии, казавшиеся вздохами земли, взывающими к её истинной природе — словно приглашение ступить за грань дозволенного, причудливо переплетая нити судеб под невидимым взглядом стягивающегося полотна звёздного неба.
Звуки, текучие, как река под луной, непостижимым образом проникая в наглухо затворенный колодец времени, окутывали её изнутри, неся с собой обновление и пустоту — пустоту, служащую началом нового рождения сердца, увенчанного серебряной короной.
Лик госпожи Мо.
Вечер в Пхум Тхмей опускался мягко, как шёлковая — цвета спелого граната вуаль, скользнувшая на плечи. В тиковом доме горели только две лампы — одна в гостиной, другая у пруда. Госпожа Мо Фенси сидела в низком кресле из ротанга, ноги её были босы, ступни касались прохладного тикового пола.
На фоне тихо звучала старая мелодия — эрху и пипа, записанные ещё в Шанхае её отцом: ноты плыли медленно, как дымок от курильницы, то поднимаясь в жалобной тоске, то опадая в глубокую, почти траурную тишину.
За открытыми ставнями шептал сад: листья франжипани шелестели, карпы изредка плескали хвостами, но даже они с наступлением сумерек были сдержанны.
Телефон — старый, чёрный, без экрана — лежал на низком столике рядом с чашкой остывшего чая из хризантемы. Когда он зазвонил, мелодия эрху на миг отступила, уступая место тонкому, почти невесомому сигналу.
Вдова подняла трубку не сразу. Подождала третьего гудка, как всегда.
— Вэй, — произнесла она ровным, тихим, как вода в пруду ночью, голосом.
На том конце — далёкий гул большого города: Шэньчжэнь или Гуанчжоу, не важно. Шум машин, приглушённый стеклом высотки, редкие гудки, голоса на кантонском, что доносились сквозь кондиционер. А поверх всего — голос Ли Юна, мягкий, учтивый, с той особой теплотой, которую сохраняют только для самых близких в семье.
— Сестрёнка, — сказал он, и в этом слове было всё: уважение к её роду, память о том, как её отец когда-то держал его за руку в трудные времена, и тихая боль утраты. — Прости, что так поздно. Я только вернулся с ужина у твоих родителей. Мама твоя передавала поклон. Просила беречь себя.
Мо Фенси чуть улыбнулась — едва заметно, уголком губ.
— Спасибо, дядюшка Ли. Как их здоровье? Отец всё ещё пьёт тот горький чай из Пуэра?
— Пьёт, пьёт. Говорит, что без него не спит. А мама твоя… волнуется. За тебя, за… мальчиков. Мы… все волнуемся.
Пауза. Эрху на фоне издаёт длинную, дрожащую ноту — словно вздох.
— Я в порядке, — ответила она. — Дом по-прежнему стоит. Дети — спокойно спят. Сад — благоухает и цветёт.
Ли Юн кашлянул тихо — так кашляют, когда хотят скрыть тревогу.
— Сестрёнка… я вот думаю… может, вам всем приехать сюда? Хотя бы на время. Воздух родной — всегда чище, школы лучше. Родители будут рады. После всего… после кремации… тебе нужна поддержка семьи. Там сейчас становится слишком… жарко.
Госпожа Мо посмотрела в окно. За стеклом — тёмные силуэты манговых деревьев, звёзды, что отражаются в пруду. Провела пальцем по краю чашки.
— Я ценю твою заботу, дядюшка. Правда. Но… не все дела здесь завершены. Есть одно небольшое… семейное обязательство. Пока оно висит — мы не можем уехать. Ты понимаешь.
На том конце — тишина, только городской шум чуть громче. Потом голос Ли Юна стал ещё тише.
— Понимаю. Конечно. Мы… делаем всё возможное. Люди работают день и ночь. Каналы проверяем, старых друзей поднимаем. Рано или поздно найдём то, что нужно…
Госпожа Мо закрыла глаза. Эрху заплакала выше, пипа отозвалась коротким, резким аккордом — будто невидимый ударил по струне ногтём.
— Я знаю, дядюшка. И верю тебе. Мы все… как никто другой заинтересованы в этом. Это не просто вещь. Это мой муж оставил нам. То, за что он заплатил жизнью. Так и не найдя…
Голос её не дрогнул, но в комнате вдруг стало холоднее — будто ветер пронёсся сквозь ставни.
Ли Юн вздохнул — глубоко, с усталостью старого человека, который слишком много повидал на своём веку.
— Да… Я не подведу ни тебя, ни его память, ни твоих родителей. Клянусь.
— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда был нам как брат.
Мелодия эрху достигла кульминации — длинная, тоскливая нота повисла в воздухе, потом медленно угасла.
— Береги себя, сестрёнка. И мальчиков. Позвони, если что.
— Позвоню. Спокойной ночи, дядюшка Ли.
Она положила трубку. В комнате снова воцарилась тишина — только далёкий плеск карпов и едва слышный шорох листьев. Госпожа Мо сидела неподвижно, глядя в темноту сада. Глаза её были открыты, но видели что-то очень далёкое — нечто скрытое в тенях между строк семейных разговоров, то, из-за чего люди исчезают, горят дома и умирают без следа.
Она медленно встала, подошла к окну и посмотрела на звёзды. Где-то там, за тысячами километров, в высотках Китая, люди пытаются найти золотую флешку. Здесь, в тиковом доме, она просто ждёт. Ждёт, пока найдётся то, что даст ей не просто дополнительную власть над прошлым и будущим, а сатисфакцию — с холодным привкусом горечи.
Эрху доиграла последнюю ноту и, замолчав, угасла.
Среди манговых деревьев и банановых пальм, словно выточенная из чёрного нефрита, застывшая у пруда в шёлке цвета глубокого кармина, госпожа Мо Фенси сидела в беседке, в своём саду и молча наблюдала за разноцветными рыбками — карпами кои, суетливо снующими в пруду, в ожидании корма, заранее приготовленного для них прислугой.
Вздох Азамата.
В утреннем воздухе уже витал предгрозовой сгусток. Тяжесть от цветущей чампаки, удушающая сладость франжипани вплетали свою, гнетущую разум, ноту — в струящиеся благовония пачули. Цеплялись за взгляд Мо Фэнси, замершей словно в ожидании чего-то.
Массивные врата, выполненные из красного древа, украшенные бронзовыми вставками в виде взмывающих в танце драконов, были раскрыты. Жемчужина раскололась надвое. Единство было нарушено.
Из трещины выпорхнул невидимый взгляду тонкий алеющий дымок, заметный лишь небесам наверху да тиковому исполину, чей вздох сию же секунду втянул в себя суть раскрывшейся первозданной искры.