Мелонг Эоа – Лемниската II (страница 1)

1 2 3 4 Вперед

Шрифт

Мелонг Эоа

Лемниската II

Том II

Серебряное зеркало

Оранжевый диск светила уходил медленно,

как старый любовник,

оставляя на воде Меконга багряно-золотую нить.

Неон уже просыпался в стеклянных башнях.

«Сокха жив.

Остерегайся Мо Фэнси.

Её ахиллесова пята — Арлекин.»

В воздухе плыл тяжёлый, сладко-гнилостный аромат дуриана,

смешанный с ванилью, сандалом и коричным деревом —

запах искушения на грани экстаза и отвращения.

На столе истекало соком спелое манго,

нанизанное на бамбуковые шпажки,

украшенное орхидеей Doritis pulcherrima —

розово-сиреневой, как сон древней Апсары.

А в тёмном углу, в террариуме,

молодая веероглавая кобра

медленно разворачивала кольца,

готовясь к прыжку.

Три пасти раскрылись одновременно.

Три лягушки исчезли без звука.

Ни сожаления. Ни эмоций.

Только чистый, холодный инстинкт.

Затишье.

Перед бурей.

XV

Войди, если осмелишься.

Вернись прежним — если сможешь.

Среда, завершающая пятый месяц двадцать пятого года...

Комната, в которой оказывается Нила, — огромная и одновременно тесная, как сон, в котором пытаешься вспомнить своё имя, но язык прилипает к нёбу. Сознание же, свернувшись, умещается на ладони — перетекая дымной змейкой из правой руки в левую и наоборот, будто шёлковая лента, сплетённая самой природой первозданного бытия в причудливые узоры.

Внутри не было ни одного окна, только четыре странных фонаря в углах, будто кто-то вырвал из ночи четыре сердца и оставил их гореть медленно, не спеша. Пульсировать пламенем, сгорать и, возрождаясь, вновь вспыхивать огненным червлёным фениксом.

Сейчас свет не освещал — он окрашивал.Пол, выложенный старой плиткой цвета кости, превращался в зеркало, застывшее алеюще-багряной, как угасающие всполохи заката, розы. Каждый шаг оставлял не след, а воспоминание о тайной печати, высеченной однажды на скрижалях мироздания и сокрытой в линиях предначертания.

В центре — стул, дышащий в спину сидящего горгонианским орнаментом, с плавно сплетёнными подвязками — волнами, несущими свет под грозным оскалом изменчивого времени. На нём сидит Нила. По краям — ещё шесть, расставленных в форме священной шатконы.

Старые, с искусно выполненной резьбой умелой рукой неизвестного мастера — с ликами драконов, смотрящих вглубь того, кто сидит. Будто вдыхая в них свою силу — словно мастер знал, для кого они предназначены.

На одном из них дремлет старый стражник, многое повидавший на своём веку. Тело его обманчиво-обмякшее, худощавое, но собранно-жилистое, заострённое, хотя и аккуратно сложенное.

Бока его потёртой рубашки — со следами увядающего пиона, будто кто-то только что прижался влажными губами и оставил тёмно-маувовый отпечаток, пока тот пребывал в состоянии сжатия.

Воздух тяжёлый, сладковатый, пахнет дождём, который недавно прошёл, и кашмирским ладаном, который истомился в ожидании руки, готовой вновь возжечь его.

Плывёт живое дыхание бесконечности — музыки звучание, рождающейся из ниоткуда.Каждая нота тянется словно длинный, медленный тёплый вздох, который не кончается, а лишь растворяется в себе самом. Голоса сливаются в один бесконечно густой, хладный туман из чёрного шёлка.Низким подземным гулом стонет бас, отдаваясь жаром в солнечном сплетении.Верхние голоса плывут над ним медленно, порождая эхо, растворяющееся в пространстве.

Время не движется линейно.

«303»

Спуск в бездну — забвение. Вновь подъём.

Ощущаешь кожей до дрожи. Музыка не движется. Кружит, как заведённая юла. Словно вселенная — вдох, выдох до бесконечности. Зрачок, что медленно расширяется и сужается в абсолютном холоде тьмы.

Ощущение дежавю. Каждый новый аккорд рождает свой двойник-призрак, который отстаёт на полтона, секунду, вечность… Звук становится вязким, как мёд, смешанный с ртутью. Обволакивает, проникает под кожу. Музыка бесконечности, затерявшейся в причудливой временной петле.

Обрушивается молчание. Звук тишины громче, чем вся эта музыка. Потому что звук уже внутри кожи. Внутри мозга. Живёт, дышит, пульсирует.

Медленно. Туманно. Навсегда. Не в силах прервать тишину, будто кто-то шепчет на языке, который ты когда-то знала, но однажды забыла.

Проявляется комната.

Комната, в которую ты входишь, а двери за тобой не закрываются. Они просто исчезают.

Остаётся только пол, устланный нежным румянцем рдеющей розы, геометрия стульев и ощущение, что кто-то один уже сидит на всех шести одновременно. Глаза глубоко закрыты, и видишь ты только пустоту.

Стены дышат твоим именем, которого у тебя больше нет.

Доносится разговор.

— Мне нужен результат… — голос снаружи шипит.

— Ищем, ищем! Мы обыскали все вещи, но… ничего нет…

— Заставьте её говорить.

— Сделаем всё возможное.

Нила шепчет про себя и каждый раз начинает вновь и вновь, с очередным биением сердца, считать каждую ноту, которая растворяется в ней, сплетаясь с подвязками Горгоны. Чьи волны сливаются со звучащими голосами в унисон, вспыхивая огнём в сплетении Солнца. Гремят внутри раскатистым эхом. Скручиваясь в причудливый узел.

«606»

Спуск — забвение.

Дрожь по коже. Юла. Вдох — выдох до бесконечности. Вселенная сужается и расширяется с каждым вдохом обвивающегося танцующего змея.

Дежавю. Аккорды порождают зеркальные двойники. Отстают на полтона. Секунду. Вечность.

Вязкий мёд тает на устах. С расплавленной нотой хладной ртути.