Меллони Джунг – Полукровка (страница 2)

Отлегло. Не просто от экзамена, а от всего, что давило всё утро. Я поймала восторженный сияющий взгляд Мери и одобрительный, спокойный кивок Ника, который уже сдал свой вариант. Мы столпились у выхода из оранжереи, делясь впечатлениями, и их голоса были музыкой после гнетущей тишины моего дома.

– Этот огнецвет чуть бровь мне не опалил! – смеялась Лекс, показывая на свой немного закопчённый рукав.

– А я чуть не расчихалась, когда мне поднесли чихательный чертополох! – фыркнула Мери, потирая нос.

– Зато ты теперь пахнешь персиком, – ухмыльнулся Ник, касаясь её волос. – Это его защитная реакция. Довольно мило, на самом деле.

Он обнял меня за плечи, его твёрдая, надёжная рука легла на мою лопатку, и на одно мгновение все тревоги, все тёмные тучи развеялись, уступив место простому, тёплому чувству принадлежности.

– Молодец, – тихо сказал он мне на ухо, его дыхание коснулось щеки. – Я никогда не сомневался.

Мы договорились встретиться завтра, чтобы окончательно обсудить планы на поход в Лес Теней. Их радость, их смех, их споры о маршрутах были такими яркими, такими реальными и прочными. Я уходила с территории Академии с чувством приятной усталости в ногах и глубокого удовлетворения внутри, предвкушая, как вечером расскажу отцу о своём результате, и он улыбнётся своей редкой, тихой улыбкой.

Обратная дорога по вымощенным светящимся камням улицам Ньюлина показалась мне неестественно долгой. Я шла, и подсознательно готовилась к новому витку ссоры, к знакомым вибрациям гнева, которые обычно ощущались за несколько домов до нашего, словно предупреждающий гул. Но чем ближе я подходила, тем тише становилось вокруг и тем тревожнее – внутри. От нашего дома не исходило ничего. Ни всплесков неконтролируемых эмоций, ни привычного уютного свечения домашних оберегов, что обычно мягким светом разливались из окон.

Тишина, повисшая у нашего порога, была не мирной, а зловещей, гробовой, вымершей. Дверь оказалась не заперта. Я толкнула её, и тяжёлое дерево медленно отъехало, впустив меня в мрак.

В прихожей, куда обычно падал тёплый свет от плавающих в воздухе магических сфер, теперь царил полумрак, и в нём, словно гробы, стояли два дорожных сундука, массивных, окованных тёмным, почти чёрным металлом. По их поверхности медленно ползли и переливались знакомые синеватые руны защиты; судя по ауре – мама уже зарядила их на дальнее, долгое путешествие. Эти сундуки молчаливо, неумолимо и красноречиво свидетельствовали: пока я с завязанными глазами вглядывалась в души растений, в моём доме произошло что-то непоправимое.

– Эй, есть кто дома? – мой голос прозвучал глухо и неуверенно, заглушаемый гулким эхом наступившей пустоты. – Не хотите меня поздравить с прохождением очередного экзамена? И что это за сундуки в прихожей? Вы что, приготовили чемоданы, и если бы я провалилась, вышвырнули бы на улицу?

Из гостиной донесся напряжённый, неестественно ровный голос отца, голос, из которого вынули всё живое:

– Мы здесь, Эл. Идём сюда.

Отец стоял у камина, в котором не было огня, спиной ко мне, сжимая в белых от напряжения пальцах свиток с картой. Его поза неестественно прямая, будто он вбил себе в спину кол. На диване, будто чужая, неприступная королева на троне, восседала мать. Её дорожный плащ из ткани, повторяющей узор ночного неба с мерцающими звёздами, был застёгнут на все застёжки, до последней. В тонких, обычно изящных пальцах она сжимала Артефакт – древний ключ, от которого в воздухе струились и переливались марева искажённого пространства. Робби жался к ней вбок, его маленькие плечи чуть-чуть дрожали, а в широко раскрытых глазах стоял животный, немой ужас.

– Эль, – голос отца прозвучал хрипло, он так и не обернулся. – Подойди.

Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Мамин взгляд, холодный и решающий, скользнул по мне, не задерживаясь, будто оценивая чужую вещь.

– Мы покидаем Ньюлин. Тебя это тоже касается. Собирай самое необходимое. – В её тоне не было ни злости, ни раздражения – лишь ледяная, неоспоримая окончательность приговора.

«Так вот он какой. Финал. Конец нашей семейной жизни вместе. Не взрыв, а тихий, равнодушный выдох.»

– Куда? – выдохнула я, и внутри всё сжалось в один тугой, ледяной ком, не оставляя места для воздуха.

– Туда, где твои способности оценят по достоинству. Стигийский Архипелаг. Их Академия – лучшая из возможных. Здесь тебе никогда не добиться такого же уровня.

– У меня через день испытание по Теургии! Я не могу всё бросить! – в голосе прозвучала отчаянная, почти детская мольба, но я уже знала, что это бесполезно. Я обратилась к единственному, кто оставался моей опорой: – Отец, я остаюсь. С тобой. Я никуда не хочу уезжать. У меня тут всё… друзья, жизнь, планы!

– Твой отец лишился благосклонности Совета! – голос матери звонко хлопнул, как удар бича, разрезая воздух. – Его безумные, никому не нужные опыты над пространством сочли угрозой для стабильности! У него скоро не будет ни гроша за душой, ни крыши над головой! И я не позволю тебе зарыть свой дар в этих руинах вместе с ним!

Её слова, острые и отравленные, повисли в воздухе. Она всегда видела лишь статус и возможность, это был её главный, единственный язык. Выбор между ней и отцом не был выбором вовсе. Он, вечно погружённый в свои формулы и чертежи, хоть и был далёк подчас, но его тихая, постоянная поддержка была искренней. Её же «любовь» всегда была сделкой, и главным призом в этой игре всегда оставался Робби, его редкий, перспективный дар.

– Мне не нужна эта академия. Мне нужна моя жизнь, – отчеканила я, глядя ей прямо в глаза, в эти холодные изумруды, в которых не было ни капли тепла.

– Я тоже хочу остаться с папой и Эли! – всхлипнул Робби, его голосок дрожал, пробиваясь сквозь страх.

– Молчи! – её магический шёпот, острый и безжалостный, ударил по слуху, и брат мгновенно онемел, словно у него на самом деле отняли дар. Его ротик остался приоткрыт в беззвучном крике. – Мы уезжаем. С тобой или без тебя. Выбирай.

Мой ответ был тихим, но твёрдым, как сталь, и окончательным, как падающий занавес. Я развернулась и ушла, не удостоив её ни словом, ни взглядом, под её пронзительный, полный яда крик в спину:

– Ты мне не дочь! Безрассудная дура, своими руками губящая свой дар! Не приползай ко мне потом на коленях, когда ты очутишься на улице, в грязи и нищете!

Спустя несколько мгновений, стоило мне только прикрыть дверь в свою комнату, снизу, донёсся оглушительный, разрывающий реальность хлопок искажённого пространства – сработал Артефакт. Я сорвалась с места, не в силах сдержать этот порыв. В глубине души, в самом её тёмном и наивном уголке, теплился последний, слабый проблеск надежды, что она не сможет этого сделать, что это лишь театр, лишь угроза. Очередная ссора.

Но этот проблеск угас, едва я, сбежав вниз, увидела отца. Он стоял один посреди опустевшей прихожей, безвольно опустив длинные руки. Воздух был выжжен и пах розмарином и сталью – едким, неуловимым запахом телепортации, запахом безвозвратной потери.

– Пап? Они… и вправду ушли?

– Ушли, – его голос тихий и пустой, словно эхо в давно покинутой пещере. В нём не было ничего.

Слёзы, предательские, жгучие, выступили на глазах, застилая всё пеленой. Я грубо, с силой смахнула их тыльной стороной ладони, оставив на коже соль и стыд.

– Робби… мы не можем оставить его с ней. Она… она его сломает. Она выжжет в нём всё живое, оставив только дар. – Я говорила это шёпотом, почти беззвучно, но каждый звук отдавался во мне острой, режущей болью.

Но в глубине моей душе теплилась надежда, что с ним она так не поспит, как поступала со мною.

И тут отец вдруг поднял голову. В его потухшем, опустошённом взгляде вспыхнула искра – не надежды, нет, ещё слишком рано, а яростной, отеческой решимости. Он сделал шаг ко мне, тяжёлый, но твёрдый, и его руки крепко, почти больно сжали мои плечи.

– Слушай меня, Эли. Я даю тебе слово. Клянусь своими исследованиями, своей честью и памятью всех наших предков. Я сделаю всё, что в моих силах. Я верну твоего брата. Мы вернём его домой. Что бы для этого ни потребовалось.

Это была не просьба и не утешение. Это была клятва. Клятва, произнесённая на пепелище нашей семьи. И в тот миг она стала первой твёрдой почвой под ногами в этом рушащемся, потерявшем опору мире.

Слёзы снова попытались прорваться наружу, но я снова грубо смахнула их. Слёзы – плохой проводник магии. Они гасят внутренний огонь. И ещё хуже – они плохая опора.

«Я сильная», – сказала себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – «Я справлюсь. Мы всё наладим. Мы вернём его».

Глава 2

Два дня в доме царила гнетущая, звенящая тишина, которую нарушал лишь приглушённый, монотонный шёпот отца из-за двери его кабинета. Он не пытался «что-то наладить» или собрать осколки – он колдовал. Воздух в прихожей вибрировал, словно натянутая струна, от сдерживаемой энергии и тысяч неудавшихся попыток сканировать эфир на следы ушедшего артефакта. Я пыталась заглушить подкатывающую к горлу тревогу, уткнувшись в свитки по Теургии, но руны и формулы расплывались перед глазами, не желая складываться в смысл.

Дом, ещё недавно наполненный плотной смесью их магических аур – резкой, сладковато-цветочной материнской и спокойной, металлической, с запахом озона и старого пергамента, отцовской – теперь казался вымершим, осиротевшим. Каждый предмет, каждая пылинка в солнечном луче, хранившая незримый отпечаток её присутствия, давила на плечи невыносимой, физической тяжестью. В порыве слепого отчаяния я собрала её самые яркие, пахнущие духами и амбре алхимические инструменты и кристаллы, на гранях которых навсегда поймалось её холодное отражение, и снесла в комнату Робби. Дверь я не просто закрыла – я запечатала её знаком Молчания, чтобы даже память о ней не могла просочиться наружу и отравить воздух, которым мы дышим.