Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 5)

Тут будет поучительна небольшая предыстория. В немецком языке слово die Würde близко к английскому worth – ценность/достоинство. Достоинство само по себе проистекает из древнеримской концепции влиятельности, мастерства и характера, которые мужчины – но не женщины – накапливали в течение жизни. Так же, как и слово value (стоимость/достоинство) в английском языке означает некую неудобную смесь репутации и моральной целостности, идея ценности и достоинства всегда ассоциировалась со статусом. Старофранцузское слово value как социальный принцип было позаимствовано из суждений о художественных полотнах в XVIII веке и попало в современный язык примерно в то время, когда миллионы молодых европейцев разрывало на части на землях Франции и Бельгии.

Современная концепция «ценности» как особой или внутренней стоимости когда-то была единым целым со старым английским понятием manworth, которое ранжировало людей согласно той цене, которую можно было заплатить Господу, если убивали одного из его подданных. Изначально возникшие в законах Хлотхера и Эдрика, эти кровавые деньги были придуманы не только для выплаты компенсации за потерю различных частей тела – рук, ног и так далее, – но также для определения социального статуса индивида. Благородный человек, например тан, мог оцениваться в 1200 шиллингов компенсации. Неотесанный свободный простолюдин (ceorl), от названия которого произошло слово churlish (грубый), оценивался максимум в 200. Жизнь слуги стоила мало или вообще ничего. Когда речь заходит о том, что имеет значение, общества всегда испытывают сложности с тем, чтобы не выбирать власть, богатство и статус.

Но настоящие трудности возникают из-за глобального распространения идеи, которая не может адекватно объяснить, что же мы подразумеваем под словом «доброта». Это очень актуально, учитывая, что люди настолько загрязнили свою среду обитания, что Всемирная организация здравоохранения заявляет о семи миллионах преждевременных смертей от загрязнения воздуха в год. А это более чем в десять раз превышает количество смертей, вызванных москитами Anopheles[14]. Разрушение нами окружающей среды было настолько масштабным, что опубликованный в 2020 году обзор сообщает о потере двух третей позвоночных планеты, опираясь на долгосрочные тенденции в численности популяции. Мы можем придираться к цифрам, но факт остается фактом: наносимые нами разрушения затмевают то хорошее, что в нас есть. И начинает казаться, что достоинство или любое другое представление о превосходстве, которые, как мы считаем, у нас есть, хороши только для нас самих. Более того, они хороши только время от времени и часто лишь для некоторых из нас. Учитывая все это, как мы считаем: то, что мы делаем, разительно отличается от ампул Лоренцини[15], позволяющих акуле почувствовать электрическое поле добычи? Уникально? Да. Но хорошо ли?

Любить, как орангутан

Конечно, мысль о том, что лишь человеческие склонности обладают полным моральным авторитетом, ободряет. Но ее сложно примирить с тем фактом, что мы являемся животными. Веками светская и научная мысль стремилась выбраться из безнравственного земного болота. Осознавая болезненные и печальные аспекты того, как живые существа преодолевают проблемы выживания, мыслители попытались превратить наши моральные принципы во что-то абстрактное. Нам говорят, что мы не можем с помощью природы или природных качеств определить, что же хорошо. В философии это известно как «натуралистическая ошибка». По сути, эта ошибка призвана продемонстрировать, почему сложно, а то и невозможно понять, что нам следует делать или ценить, опираясь на что-то в природе. Так родилось современное убеждение, что нравственные идеи – это достижения человека, которые существуют за пределами нашей биологии. Это кажется разумным.

Но идея, что мы можем воспринимать человеческий моральный опыт как нечто абстрактное, не имеющее отношения к тому факту, что мы животные, ущербна в своей внутренней логике. Современное желание разорвать отношения, создать непреодолимую пропасть между нами и остальной жизнью на планете является в конечном итоге желанием провести психологическую и нравственную границу, которая сможет одновременно удовлетворить нас и придать смысл миру, который мы хотим видеть.

Проблема в том, что большая часть того, что мы ценим, связана с нашим животным происхождением. Вспомните связь между родителями и детьми. Это правда, что мы любим своих детей за то, кем они являются, за их уникальную индивидуальность, а не только из-за влияния гормонов в нашем организме. Любовь – это не только химическая хитрость. В случае с людьми любовь естественным образом включает в себя предысторию и взаимопонимание. Но представьте, что будет, если взять любовь ребенка и передать ее машине – это будет скорее набор алгоритмов наподобие собрания тех картинок, которые смартфоны выдают нам, чтобы подвести итоги года нашей жизни, нежели животные побуждения, причины, мотивация и чувства, которые и вызывают любовь. Тот факт, что мы дарим друг другу любовь и поддержку, является не частью нашего рационального мышления, а результатом наших животных побуждений.

Только некоторые животные могут испытывать чувство, отдаленно напоминающее любовь, но готовы ли мы использовать этот факт как аргумент в пользу того, что они не обладают моральной составляющей любви в нашем понимании? Орангутаны примечательны тем, что их жизненный цикл схож с нашим, по крайней мере в том, что касается матерей и детей. Беременность у них длится чуть меньше девяти месяцев. В течение первых нескольких лет жизни младенцы живут рядом с матерью, цепляясь за ее тело, питаясь ее молоком. Они живут рядом и учатся у нее последующие десять лет, а затем навещают ее даже тогда, когда становятся самостоятельными. Нам говорят, что такое поведение нельзя называть любовью. Возможно, это справедливо. Но неужели эти инстинкты не сопровождаются чувствами? И вопрос в том, имеют ли чувства значение? Воспитывают ли самки орангутанов своих детей столько лет себе в убыток, потому что они их любят? Или потому, что необходимость в этом обусловлена их природой? Мы можем сказать точно, что их биология дала им основание вести себя подобным образом. Так их дети выживут и будут процветать.

Некоторые считают, что связь «родитель – ребенок» на самом деле является препятствием к нравственному поведению, подталкивая нас к фаворитизму или даже к межплеменной вражде. Но у людей забота о потомстве связана не только с физическим и психическим благополучием, но и с энергетическими затратами, которые несет воспитатель. Эту роль по-прежнему по большей части берут на себя женщины, и эта деятельность настолько ценна для общества, что остается только поражаться, что мы не только не платим матерям, но и часто наказываем их за взятые отгулы. Даже узкий элемент воспитания детей имеет собственную логику. Это не только помогает развивать чувство самосознания у детей, но и определяется временем и энергетическими затратами, необходимыми для любви, особенно у женщин. По крайней мере, так все устроено у нас, у млекопитающих.

Главный вопрос «что является правильным?» заключается не в том, естественно ли это, а в том, нравственно ли. И сложность для нас состоит в том, чтобы найти ответ на этот вопрос. Люди убеждены в своей точке зрения, но весомые доказательства найти сложно. Как бы то ни было, полный разрыв между нами и другими животными трудно оправдать. Довольно легко принять подобное утверждение, когда речь идет о жгучей крапиве или поганке, но если задуматься о других живых организмах, появляется ощущение, что что-то не так. Когда речь заходит о таких созданиях, как слон – с большим мозгом, сознанием, чувствами к своему потомству, сильно отличающихся от нас внешне, но довольно похожих во многом другом, – на каком основании нам стоит поверить в непреодолимый барьер? Однако большинство из нас в это верит.

Проблема в том, что это неправда. И вопрос не в том, существует Создатель или нет. Происхождение от общего предка не доказывает и не опровергает наличие Бога. И нет ничего плохого в том, чтобы признать, что наша уникальная биология важна для нас. Людям не обязательно нужно быть превосходными или сверхъестественными, чтобы обладать уникальными потребностями. Но ничто из этого не отменяет чувств и желаний других животных. Для тех, кто хочет жить без магии или мифов, кто гордится несущей истину наукой, наши отношения с остальной жизнью на планете являются проблемой, с которой мы пока не разобрались. Сознание других животных, несмотря на явные доказательства, что мы окружены огромным количеством альтернативных психологий, продолжают отодвигать в сторону. Те, кто хочет верить в нравственный прогресс человеческой цивилизации, должны признать, что наши отношения с другими животными по-прежнему остаются в состоянии холодной войны.

Некоторые считают, что у нас нет обязанностей по отношению к другим формам жизни, потому что они не могут ответить взаимностью на наше сострадание. Конечно, сложно сильно заботиться без отдачи. Но это оправдание, а не аргумент. Единственный способ избежать распространения морального сострадания к жизни других животных – придумать явную ложь. Мы убедили себя, что наши взгляды не имеют ничего общего с остальным живым миром. В конце концов, сознание и намерения животных отличаются от наших. Но опираясь на эту старую идею, мы обременяем себя крайне непоследовательной моральной системой. И эта непоследовательность начинает давать о себе знать. Сложность заключается в фундаментальном нежелании принять тот факт, что мы тоже являемся животными и что наша животная природа имеет значение. Это давит на наше поколение новыми и эффективными способами. В поисках смысла мы говорим себе, что мы – единственное животное, которое по-настоящему ценно. Но наше сознание, возмутительным образом связанное с животными, терпит это лицемерие, только если мы отрицаем, что являемся животными. В наше время эта напряженность по-прежнему остается нерешенной. Вера, которая на протяжении тысячелетий подпитывала цивилизацию, исчерпала свою полезность.