Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 7)

Уровень беспокойства после дарвинизма достиг колоссальных размеров. Сам Дарвин испытывал сильное чувство неловкости за свои теории. В 1860 году он написал великому американскому ботанику Эйса Грею, что его чувство, что «в мире слишком много страдания», заставило поставить под вопрос свою веру. «Я не могу убедить себя, – продолжал он, – что… Господь мог бы намеренно создать Ichneumo-nidae[23], чтобы они питались телами живых гусениц». Если мы и все прочие являемся частью окружающей природы с паразитами, метеоритами и слепыми обменами энергией, то Бог, должно быть, создал мир именно таким. Но если бы это было так, мир бы предложил намного более сложное мерило нашей ценности.

Много говорилось об опасности, которую дарвинизм представлял для буквальной истины господствующих религий и мифов о сотворении мира. Но Дарвин знал, что еще большую опасность его теории представляли для нравственных убеждений. Если мы – животные, стоит ли нам рассматривать нравственность как нечто естественное? Учитывая, какой неприглядной может быть природа, каким образом наша животная сущность может дать нам какие-то подсказки о том, как себя вести? И эти сложные вопросы продолжают беспокоить нас до сих пор. С тех пор как мы поняли, что человеческая жизнь происходит из того же источника, что и вся остальная жизнь на Земле, мы пытаемся сдержать распространение значимости этого знания в нашей нравственной жизни. Но оно незримо распространяется, как вода проникает в щели.

Религии предлагают источник нравственности, лежащий за пределами сложностей природы. Но без Бога наши убеждения кажутся еще более ненадежными. Американский философ Мортимер Адлер описал панику, которую переживают люди, когда их просят подумать об отказе от уникального нравственного статуса человека. «Почему в таком случае группы сверхлюдей не должны иметь возможность оправдать порабощение, эксплуатацию и даже геноцид групп посредственных людей на том фактическом и нравственном основании, на которое мы сейчас опираемся в отношении животных, которых мы используем как тягловую силу, которых мы режем ради еды и одежды или которых уничтожаем как распространителей болезней или опасных хищников?» Едва ли стоит упоминать тот факт, что на протяжении большей части истории современной цивилизации объединения самопровозглашенных сверхлюдей именно этим и занимались. Нравственное поведение и нормы всегда были изменчивыми. И все же сегодня это осознание подрывает нашу уверенность в том, что нравственность существует внутри природы и происходит из нее. Отсюда логически проистекает: любой ценой мы не должны допустить, чтобы нравственная природа людей была связана с миром животных.

Возможно, тысячелетиями решением было считать восхитительной всю жизнь – прыжки кузнечика, подрагивающий хвост охотящейся кошки, окрас певчей птицы.

Тем, чьи взгляды на мир можно в целом описать как анимизм[24], разница не кажется такой уж и большой. И если с помощью какой-то магии усилить жизненную силу живых существ, то люди являются просто частью общего священного мироздания. Следы этой изначально нуминозной[25] картины все еще видны. Они сохранились во многих культурах охотников-собирателей и слабо присутствуют в политеистических мировоззрениях, но, как правило, не пережили перехода к крупным аграрным сообществам.

История демонстрирует, что знание ведет не обязательно к просветлению, а лишь к поиску иного источника света. За каждой научной или интеллектуальной угрозой нашему исключительному статусу следовал раскол существующих убеждений и возобновление усилий по обоснованию нашей обособленности от всей остальной жизни. Одним из решений было сместить акцент на становление человеком. Можно было найти утешение в той возможности, что, по словам Томаса Хаксли, мы, может быть, и «произошли от них», но «мы – не они». С тех пор это повторялось на разные лады. Часто можно услышать, что хотя наука и говорит нам, что мы – животные и подчиняемся тем же законам, что и другие организмы, люди «однозначно уникальные». Таким образом, ученые стерпели дарвинизм, но по-прежнему остаются невосприимчивы к его влиянию.

Идея в том, что мы сначала не были людьми, а потом ими стали. И когда мы стали людьми полностью, мы перестали считаться животными. Эта идея стала популярной в течение десятилетий после публикации книги «Происхождение видов». Были обнаружены свидетельства существования наших ранних предков, и философы и ученые направили свою энергию на определение момента, когда мы стали людьми в сегодняшнем понимании этого слова. Они хотели найти уникальные биологические черты, которые позволили бы установить время зарождения нашего вида.

К концу XX века среди ученых было широко распространено мнение, что около 40 000 лет назад, в эпоху, которая называется поздним палеолитом, произошел когнитивный скачок, в результате которого племена Homo sapiens в Западной Европе начали действовать и вести себя особым образом, который и выделил их как людей. О «революции позднего палеолита», как ее стали называть, говорили как о чудотворном временном промежутке, когда у мужчин и женщин появился набор таких навыков, как абстрактное мышление, использование сложных инструментов, язык и создание символических изображений, что в невероятно сжатые сроки превратило их из обезьяны в сверхсущество. Если Бог и не создал людей в совершенном виде, то, по крайней мере, эволюция почти сделала это. Но этот источник утешения вскоре столкнулся с проблемами.

Если бы значение имели лишь биологические доказательства отличий, то как бы мы могли отделить нашу биологию от культурного поведения? В век смартфонов большинству из нас понятно, что культурные новшества могут появляться мгновенно, и при этом люди, изобретающие их, физиологически не меняются. И вполне вероятным может оказаться не только то, что не было никакой «революции позднего палеолита» (а были лишь некоторые стадии быстрого развития и много фаз медленного), но и то, что базовые когнитивные способности, которые привели к современной действительности, уже существовали за десятки тысяч лет до Homo sapiens, не говоря уже о неолите. Как считает американский антрополог Салли МакБриарти, «поиски революции в западной мысли были отчасти поиском души, той изобретательской мысли, которая отличает людей от всего остального царства животных».

Альфред Уоллес, пришедший к своей теории эволюции примерно в то же самое время, что и Дарвин, понимал преимущества такого подхода для психического благополучия людей. Чтобы возродить наши надежды на спасение, мы могли бы объяснить возникновение тела естественными причинами, но при этом выделить некоторую сущность, которая была источником «высшего разума». Именно из-за подобных идей современным ученым не нужна уникальная душа. Достаточно верить, что границы устанавливаются нашими сложными когнитивными способностями. Имеется в виду не граница между бессмертным созданием и его физическим телом, а непревзойденные качества человеческой разумности. Человеческая психика содержит ряд способностей, которые возвышают нас над природой.

Это казалось особенно привлекательным для тех, кто следовал идеям гуманистов, зачастую глубоко сострадательным, чтобы поставить интересы людей в центр суждения. Согласно светскому гуманизму, некоторые животные, возможно, разумны и даже в какой-то мере осознанны, но у них нет ни чувства самости, ни знания того, что хорошо, а что плохо. У них нет эмоционального сознания. Таким переживаниям, как удовольствие, придавалась внутренняя ценность, чтобы мы могли указать на обязанности, которые из него проистекали. На практике все это лишь вычленяло присущие человеку качества, чтобы затем использовать их как аргумент, почему у нас есть обязанности лишь по отношению к людям. Это был ловкий трюк. Гуманисты воздвигли нам памятник и спрятали инструменты, которыми он создавался.

В то время как просвещенный гуманизм во многом выступал за науку как настоящее выражение человеческой мощи, наука в своей погоне за мелочами отказывалась следовать намеченной линии. Научные данные продолжали говорить, что человека в таком понимании не существует. Характерные черты и внешний вид, отличающие животных, появились в процессе эволюции. Они не являются ни шкалой, ни конечной точкой. Большинство из высоко ценимых нами возможностей развивалось постепенно и по крайней мере частично присутствовало в наших предках, которых мы сегодня не наделили бы никаким особым статусом.

Иэн Таттерсаль, опытный таксономист[26] и почетный куратор Американского музея естественной истории, прекрасно осознает, что «биология не допускает четких границ». Однако история доказала, что многие из нас «неохотно признают разнообразие». Более вероятно, что биологическая структура может появиться до того, как в дело вступит поведение.

Взять, к примеру, язык. Среди гуманистов язык часто рассматривался как один из аспектов уникальной сущности, которая делает нас больше чем животными. Но по поводу происхождения языка существует масса разногласий. Некоторые из них сводятся к тому, как мы определяем язык. Один из специалистов-лингвистов, Дерек Бикертон, считает, что «настоящий язык» появился только у Homo sapiens, и это было «катастрофическим событием». Тим Кроу утверждает, что это было видообразующим событием, а Ричард Кляйн – что язык мог появиться еще позже. Но американский лингвист Рэй Джекендофф входит в группу ученых, которые верят, что язык развивался постепенно, начиная примерно с двух миллионов лет назад, когда появилась ветвь эволюции Homo.