Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 30)
Трагедия 11 сентября – и не обязательно именно эта исключительность идеологий, мотивов, агрессии и отчаяния, но и вообще любая другая человеческая трагедия из любого времени и культуры – это типично человеческое явление. Нет таких горилл или ягуаров, которые предпринимали бы суицидальные попытки или убийственные атаки друг против друга ради того, что творится у них в голове. В этом мы уникальны. Но когда происходят ужасающие случаи человеческого насилия, мы по-прежнему прибегаем к объяснениям, которые надежно удерживают нас под контролем. Мы обращаемся к экономике, или идеологиям, или урокам истории. И мы нечасто обращаемся к истории наших тел. Но те, кто стоит у власти, давно знают то, что остальные не хотят признавать. Люди – это животные, которые реагируют на угрозы достаточно предсказуемо, чтобы это можно было использовать.
Подобно другим социальным животным мы находим безопасность в количестве, а комфорт – во взаимоотношениях с остальными членами группы. Но для животного с нашим типом интеллекта все чуть сложнее. Люди рассматривают обычные угрозы своим животным жизням сквозь призму необычайно гибкого ума и интерпретируют их по-настоящему творческими и экстравагантными способами. Как у социального животного наши мировоззрения объединяют нас и дарят нам утешение в общей мечте. Мы ухаживаем друг за другом, держа в уме концепцию спасения. Мы массируем друг друга, помня об обещанной нам неуязвимости. И мы до самого конца защищаем эти взгляды, потому что они спасают нас от смерти. Поэтому, в то время как другие животные ищут способы преодоления угрозы, люди психологически склонны защищаться от того, что угрожает тем идеям, с помощью которых эти угрозы преодолеваются. Иначе говоря, мы сражаемся и иногда убиваем других и друг друга за идеи, которые должны нас поддерживать.
Некоторые интригующие исследования прошлых десятилетий обнаружили, что, когда мы видим опасность – реальную или воображаемую, – большинство из нас ищут силу в том мировоззрении или культуре, к которой, как нам кажется, мы принадлежим. Дальнейшие исследования показали, что угрозы могут также привести к более сильному желанию соответствовать нормам группы. Психолог из Гарварда Карлос Наваррете вместе с коллегами разработал серию исследований, во время которых участники обдумывали сценарии, содержащие адаптивные задачи. В шести исследованиях, проведенных в США и Коста-Рике, Наваррете продемонстрировал, что среди участников, рассматривавших ряд угроз, давление которых может быть снижено в социальной группе, все утвердились в поддержке пронационалистического автора, а не социального критика, по сравнению с теми, кого просили думать о нейтральных вещах.
Некоторые ученые, занимающиеся исследованиями нашего поведения, обнаружили доказательства взаимосвязи между прямой угрозой и превалирующей системой взглядов. В спорном исследовании, проведенном в тридцати странах, общее присутствие паразитов в сообществе связывалось с аспектами политической идеологии. Страны с большим количеством инфекционных заболеваний чаще имели авторитарные режимы и были более склонны к религии и коллективизму. Ученые также обнаружили, что те, кто обладал большей чувствительностью к потенциальным возможностям патогенов, демонстрировали более сильное уважение к традиционным нормам. Это исследование нужно рассматривать с осторожностью. Вышесказанное не означает, что идеологический выбор напрямую вызван патогенами или нашей чувствительностью к ним. Но похоже, что патогены и то, как мы на них реагируем, могут быть одним из факторов, из-за которых мы в большей или меньшей степени склонны выбирать нашу группу. Даже если эффект незначительный, он может стать таковым в будущем мегаполисов с населением в десятки миллионов человек, живущих в непосредственной близости.
Другое исследование показало, что страшные события или угрозы могут вынуждать нас повторно подтверждать нашу приверженность группам, с которыми мы себя идентифицируем. Патриотические идеи, например национализм, похоже, повышают наше чувство безопасности. Изучение этого феномена проводилось в разных культурах. Психолог Хонгфей Дю из Гонконгского университета обнаружил, что механизм получения некоторой свободы от угроз за счет приверженности традиционным ценностям существует во всех культурах, но его конкретный характер зависит от норм той или иной культуры. Влияние на благополучие совпадало с идеалами коллективистских культур, например, в Китае, в то время как участники из Австрии в исследовании больше тяготели к западным индивидуалистическим культурам. Таким образом, угроза нашей культуре или мировоззрению может казаться людям атакой на нашу иммунную систему.
Из этого следует, что иногда вызов, с которым сталкивается чья-то группа или мировоззрение, может привести к ощущению опасности с некоторыми сильно неприятными последствиями. Психолог Джероен Ваес уверен, что страхи или предполагаемые угрозы могут сподвигнуть людей считать участников своей группы более человечными. Таким образом, люди, находящиеся за пределами группы, могут чувствовать, что имеют меньше человеческих качеств, на которых основывается моральная ответственность. Во время исследования, проведенного среди израильских участников, Гилад Хиршбергер обнаружил, что экзистенциальная тревога вынуждает людей искать подтверждения, что их система убеждений превосходит другие. Этого можно достичь, пытаясь обратить последователей в свою веру или отвергая тех, кто продолжает бросать вызов их мировоззрению. «В особенно ужасных случаях, – пишет он, – люди поддерживали или участвовали в убийстве тех, кто угрожал их системе ценностей». Другое исследование, проведенное Джеффом Шимелем, показало, что при угрозе культурному мировоззрению чаще появляются мысли о смерти. Эффект сохранялся, даже когда эмоциональное состояние участника находилось под контролем. В экстремальных случаях, когда нам кажется, что наша культура может быть в опасности, некоторые из нас могут ощущать это как угрозу для своей жизни. Парадоксально, но некоторые отдельные люди даже жертвуют собой во имя группы, конечная цель которой – сохранять им жизнь. Именно таким образом положительные эффекты товарищества могут оборачиваться для нас деспотичным или жестоким отношением.
После событий 11 сентября проводились обширные исследования с целью отследить их влияние на политику. В 2001 году национальное обследование взрослого и детского населения в США обнаружило, что более 90 % испытывали один или более симптомов стресса, имеющего отношение к атаке, а большинство говорили, что в поисках утешения они обращались к религии, к друзьям и к группам, с которыми себя идентифицировали. Дальнейшие обследования, проведенные некоторое время спустя, обнаружили, что эти симптомы у большей части наблюдаемых исчезли, за исключением тех, кто находился в непосредственной близости от событий. Однако ряд исследований, проведенных начиная с середины 2000-х годов и заканчивая недавним опросом в 2018 году, выяснил, что большинство тех, на кого напрямую повлияли атаки, изменили свое мнение в сторону более консервативной политики. Теория гласит, что люди склонны защищаться, когда сталкиваются с тем, что угрожает легитимности или стабильности их системы убеждений. В случае с 11 сентября – угрожает самой сути Америки.
«Консервативный» – это термин, в который входит широкий спектр различных политических и исторических значений. Сейчас мы обозначаем этим словом явную приверженность традиционным ценностям, которые часто встречаются в преобладающем в стране мировоззрении. Консерватизм, в удаленной от политики интерпретации, привлекателен тем, что он рисует понятную, последовательную и стабильную реальность. Спорная, но заставляющая задуматься статья Джорджа Боннано и Джона Джоста выявила, что «смещение в сторону консерватизма» среди выживших во Всемирном торговом центре в последующие месяцы и годы после событий было связано с желанием отомстить и нарастить военную силу и одновременно с повышенным уровнем депрессии и стресса. Но это не означает, что консерватизм вгонял людей в депрессию. На самом деле исследования, которые совсем недавно провел Джост, выявили, что те, кто считал себя консервативными, чувствовали себя и более счастливыми. Получается, что все наоборот. Переход к мировоззрению, кажущемуся более надежным и незыблемым, происходит в результате сильного потрясения от страха.
Чума на всех вас
Когда мы занимаемся интерпретацией всего через линзу политической истории и культуры, мы лишаем себя некоторых ценных источников понимания. Когда мы упускаем из поля зрения тот факт, что мы являемся животными, мы теряем из виду причины, которые могут толкать нас на какие-то действия. Бесспорно, люди невероятно чувствительно реагируют на любые намеки на предопределенность в их политических или религиозных предпочтениях. И, конечно, нужно интерпретировать подобные находки с определенной долей осторожности. Но тем не менее мы можем быть уверены, что используем наши реакции на угрозы в интересах своих идей.
Профессор психологии Джейми Голденберг изучал основные реакции отвращения по отношению к животным, а также к человеческому телу, продуктам метаболизма и жизненным процессам. Все это – часть наших индивидуальных иммунных ответов. Но похоже, что эти реакции отвращения усиливаются, когда нам страшно или мы находимся под влиянием стресса. В исследовании 2001 года участников одной группы попросили написать о своей смерти, а участникам другой группы были предложены контрольные вопросы. Затем их попросили заполнить анкету о чувстве отвращения, разработанную Джонатаном Хайдтом с соавторами. Когда речь заходила о продуктах жизнедеятельности тела («Вы видите испражнения, которые кто-то не смыл в общественном туалете») и о животных («видите таракана»), чувства отвращения были выше у тех, кого просили думать о смерти. И мы, будучи социальными существами, можем манипулировать подобными врожденными механизмами в более негативных целях.