Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 21)
Интересно также отдельно рассмотреть количество нейронов в переднем мозге, оно, по-видимому, является самым высоким у экспрессивных социальных животных. Если взглянуть на цифры, то рейтинг возглавляют собаки, наряду с такими животными, как попугаи, лошади и вороны. Величественный слон теперь находится ниже человекообразных обезьян. А киты выплывают вперед. Неужели это возможно, что в черно-белом теле гринды, умелого группового охотника, скрывается больше нейронов, чем у нас? И о чем же на самом деле говорят эти цифры? У морской губки нет нейронов, нет мозга или нервной системы. Справедливо будет сказать, что это снижает многообразие ее поведения. С точки зрения удовлетворения жизненных потребностей наши взаимоотношения будут сильно отличаться от тех, что вступают в действие, когда мы реагируем друг на друга. Но в то же время губки – это поразительные создания. Их похожие на растения тела могут послужить убежищем тысячам других животных. Некоторые проводят в сумерках морского дна до двух сотен лет, безразличные к философии жизни и при этом неизменные. Эти животные населяют Землю уже около миллиарда лет. У них мало врагов-хищников. Умеющие пережить загрязнение и потрясения, они являют собой образец устойчивости. И кто мы такие, чтобы заявлять, что их ценность лишь в том, чтобы соскребать грязь с наших спин?
Недавно теплым солнечным полднем я сидела на станции в ожидании поезда и наблюдала за муравьем, который тащил в свой муравейник безжизненное тело мухи через большой участок с камнями. Почти тридцать минут крохотное создание пыталось проложить свой путь с учетом этой тяжелой ноши – примерно как если бы мы тащили на себе тело афалины через огромные валуны. Я наблюдала, как он пробирался через череду препятствий. Столкнувшись с очередным из них, он прятал муху, искал обходной путь, а затем возвращался за мухой и продолжал свое движение. И в результате невероятных усилий он добрался до муравейника. Стоит ли спорить о том, был ли это инстинкт или более динамичный интеллект? Есть нечто ошеломляющее в существе, которое меньше самого крохотного ногтя на пальчике моего ребенка, но которое при этом так впечатляюще решает проблемы с насыпанной человеком кучей щебня на захолустной железнодорожной станции.
Вокруг нас повсюду есть доказательства, что интеллект и осознанность являются нормальной частью жизни. Будь то инстинкт или нечто другое, все вокруг нас демонстрирует не поддающийся количественной оценке уровень сложности и мастерства. Почему мы не можем ценить все это более высоко? Сью Сэведж-Рамбо использовала простые навыки работы на клавиатуре в Йеркской лаборатории, чтобы шимпанзе смогли продемонстрировать, что они обладают зачатками индивидуальности. Ученый из Кембриджского университета Ники Клейтон успешно научил кустарниковых соек запоминать, какая еда по прошествии пяти дней становилась неприятной на вкус. Это дает возможность предположить, что даже у животных без языка может присутствовать подобие эпизодической памяти.
Когда эксперт по попугаям Ирэн Пеппербер начинала свою работу по изучению когнитивных способностей птиц, это считалось «безумной нишей». Сейчас, говорит она, существует множество исследований о процессе познания у птиц, практически невозможно оставаться в курсе их всех. Когда работа только начиналась, контроль за изучением интеллекта других животных был достаточно жестким. Подозрение в инсценировке умного Ганса – удивительной лошади, которая на самом деле реагировала на неосознанные подсказки исследователей – затрудняло сбор данных. Даже сегодня на исследование интеллекта у животных выделяется намного меньше средств, потому что, как говорит Пепперберг, «у всего этого нет очевидного применения». Но, потратив на исследования всю свою жизнь, Пепперберг абсолютно уверена в том, что попугаи умеют проводить визуальные поиски и у них есть образное мышление.
Она проводила тест с подносом, где лежали прикрытые баночками разноцветные помпоны. Поменяв баночки местами, она просила своих попугаев найти определенный цвет. В среднем люди выбирают правильный вариант примерно в шестидесяти процентах случаев. Ее попугай смог достичь пятидесяти процентов, а если баночки не менялись местами, то он выбирал правильно в ста процентах случаев. Но попугаи не являются маленькими пернатыми людьми. Как и мы, они живут долго и строят свое общество на основе социальной иерархии. Но они видят мир в ультрафиолетовом свете. Они создают одну пару на всю жизнь, поют друг другу особые песни в период спаривания. Во все прочее время они живут большими стаями. Если наличие разума настолько ценно, как мы должны отнестись к тому факту, что поставили под угрозу вымирания пятьдесят процентов всех видов попугаев, а примерно четверть из них практически истребили? Грубо говоря, если мы обладаем внутренней ценностью на основании того, что у нас есть интеллект, то все это, конечно же, верно и для попугаев.
В 2009 году топовый европейский институт сельскохозяйственных исследований опубликовал вывод, что «высокая степень сознания имеет место» среди других животных. За этим в 2012 году последовала Кембриджская декларация о сознании, которую подписали десятки ведущих ученых, тем самым подтверждая, что «животные понимают и осознают, в том числе птицы, млекопитающие и осьминоги». Более того, утверждают авторы, обращаться с ними следует соответственно. Есть ли у них личное мнение, подобное тому, каким нас наградило наше социальное сознание? Насколько оно должно иметь значение?
Наша индивидуальность позволяет нам верить в самовыражение, свободу желаний, право на образование и свободу. Эти представления об обычных потребностях и благополучии отдельных людей одновременно глубоко продуманы и разумны. Но они не являются доказательством отсутствия разумов, чувств или внутренней ценности у других животных. И также они не являются доказательством нашего эволюционного превосходства. Как сказал мне один из изобретателей
Это имеет огромное значение, когда мы решаем задачи, связанные с крупномасштабными потерями биологического разнообразия в результате произведенного нами отбора. Когда мы отрицаем чувства, интеллект или потребности тех, кто нас окружает, мы не оставляем обладателям этих качеств ничего иного, кроме как подвергнуться эксплуатации или исчезнуть. Во время проведения глобальной переписи биомассы, проведенной в 2018 году Йиноном Бар-Оном и другими исследователями, выяснилось, что использование людьми морских млекопитающих привело к пятикратному сокращению их количества с того времени, как появился современный человек. Также обнаружилось, что общий вес и количество диких млекопитающих снизились примерно в семь раз. Вместо этого примерно семьдесят процентов млекопитающих на планете составляют животные, которых мы едим. Какая самая распространенная в мире птица? Домашняя курица.
Знакомьтесь: алгиники
Проблема XXI века в том, что современные общества все еще ведут себя так, как будто старые мифы о человеческой уникальности говорят нам правду о естественном состоянии природы. В нашу технически продвинутую и одержимую наукой эру мы все еще основываем свои правовые системы на мечтах об ангелах. Это должно касаться каждого, кто руководствуется здравым смыслом. Чтобы ориентироваться в социальном мире такого животного, как мы, мы отрицаем интеллект или ценность тех, кто представляет для нас угрозу или стоит у нас на пути. Жестокая ирония в том, что в результате мы можем отрицать интеллект своего собственного организма. Если столь высоко ценимое нами самосознание началось с образов тела, помогавших ему в движении, то по иронии природы самое осознающее себя животное не хочет жить с организмом, ради познания которого оно эволюционировало. Мы рассматриваем наше тело сквозь некую призму представлений об индивидуальности, где это животное можно убить ради разума.
Сегодня какая-то часть нас все еще сопротивляется мысли, что в чувствующем, физическом состоянии без выраженного субъективного опыта есть нечто ценное. Это ощущается так сильно, будто субъективность – это нечто абстрактное, своего рода дух. Будто рядом с богатым осознанным переживанием есть переключатель «ВКЛ./ВЫКЛ.», либо «я есть», либо огромная, лишенная чувств пустота. Считать, что наша осознанная ментальная жизнь тесно связана с нашими животными организмами – значит противоречить нашим интуитивным представлениям. Частично мы обязаны этим странным свойствам собственному самоанализу. Многим из нас было бы сложно представить нежность или сострадание без какой-либо степени самосознания. Отчасти это также связано с относительной свободой, какую, как нам представляется, имеет наш разум по сравнению с телом.
Мысли рабыни Харриет Джейкобс[52], жившей в Северной Каролине в XIX веке, были по-прежнему свободны. Даже сегодня во многих странах, например Пакистане или Иране, можно арестовать молодых мужчин-геев, но только их тела, а не их воспоминания о плоти друг друга. Для новозеландца Ника Чисхольма, пережившего в двадцать семь лет несчастный случай, было настоящей пыткой жить полноценной умственной жизнью внутри обездвиженного тела. «Временами это было невероятно одинокое существование. Удивительно, как много времени у меня появилось с момента несчастного случая, чтобы подумать о разных вещах. Есть куча мыслей, которые я даже не пытаюсь выразить». Все мы чувствуем, что мы – нечто большее, чем могут увидеть другие люди. И те, кого презирают или не понимают, должны чувствовать это еще острее. На более привычном уровне мы все проходим через чувство разобщения, когда нас поражает болезнь или вирус. Или когда наши тела начинают стареть, появляются бородавки и неровности кожи, мышцы ослабевают и обвисают, а сила, которой мы когда-то обладали, снижается, но при этом мы по-прежнему чувствуем себя столь же бодрыми, как и двадцатилетние. Всем нам в той или иной степени может казаться жестоким то, что мы привязаны к органическому предмету. Считая тело тюрьмой, мы жаждем сломать замки и освободить независимую, летающую по ночам сущность внутри нас. Несмотря на это, мы знаем, что испытываем нечто приятное и чувственное и без усиленной работы собственного «я». Весьма насыщенное субъективное переживание может появиться за счет одних лишь мысленных образов или даже невидимого сплетения ароматов.