Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 20)
При этом неудивительно, что символизм охотников-собирателей приписывает отнесенность другим животным. Охотники должны были предсказать, как поведет себя их добыча, и перехитрить любого из хищников, которые могли счесть их едой. Льюис-Уильямс уверен, что религиозные взгляды этих групп являлись неким договором между охотником и добычей. «Силы потустороннего мира позволяли людям убивать животных при условии, что люди отвечали на это определенными ритуалами, например, приносили фрагменты животных в пещеры и вставляли их в “оболочку”». Это подтверждается в племени Сан. Как и в других шаманских обществах, их практики отношений между людьми-охотниками и их добычей связаны табу, полученными из обширных естественных знаний. Эти практики предполагают, что чествование может быть одним из способов смягчения смятения от убийства. Стоит сказать, что это смятение не обязательно возникает потому, что в убийстве человеком другого животного есть что-то в корне неправильное, а просто потому, что мы осознаем акт убийства.
Представители племени Сан считают, что животные обладают особыми сущностями. И в этом они похожи на большинство небольших культур, живущих бок о бок с дикими животными. Одна из таких идей записана как
Сегодня мы все еще изучаем собак и кошек, живущих под нашим кровом. В одном японском исследовании доктор Михо Нагасава вместе с коллегами обнаружил, что у людей и их питомцев-собак резко повышается уровень окситоцина, когда они смотрят друг другу в глаза. Но в остальном животные практически всегда считаются якобы неразумными существами, которых мы можем использовать. Даже внутри природоохранного движения отдельные животные или даже целые популяции могут быть бессовестно заменены или убиты во имя воссоздания некоего идеала биоразнообразия – каким его представляет человек.
Должна быть какая-то причина, по которой члены крупных урбанических сообществ видят будущее разума в фрагментах механизмов и кода и совершенно не замечают его внутри мыши или горбатого кита. Это своего рода безумие. Каким-то образом идея об уникальной человеческой душе восторжествовала над целым миром душ. А когда идея об уникальности человеческой души была поставлена под сомнение, понятие уникального человеческого разума перечеркнуло изобилие разумов.
В пещере Чатал-Хююк в Турции стены украшены изображениями десятков мужчин с копьями в руках, окружающих утрированные разновидности диких существ. Они одеты в набедренные повязки из шкур анатолийских леопардов. Изображения женщин практически полностью отсутствуют, за исключением нескольких, похоже, беременных. Это мужской мир, в котором почитание животных, по-видимому, уступило место насмешкам. Святилище охотников было обнаружено в 1960-х годах во время проводимых Меллаартом раскопок в Чатал-Хююке. Это место первого относительно крупного поселения с одомашненными животными, основанного более девяти тысяч лет назад. Но изображений домашних животных там нет.
На самом деле, по мере того как происходило окультуривание растений и одомашнивание животных, на древних изображениях встречается все меньше и меньше их диких сородичей. Количество рисунков с горными козлами снижается на протяжении неолита с более двух тысяч до менее чем сотни. Та же тенденция наблюдается среди всех диких существ, с которыми когда-то встречались охотники эпохи палеолита. Вместо этого есть единичные сцены травли и убийства, например целого стада оленей – самцов, самок и детенышей – в Кова делс Каваллс. Мы можем интуитивно понять, что, когда звери стали вьючными животными, скотом и источником шерсти, больше не было никакой необходимости считаться с живущими рядом существами. И, вероятно, уверенность в том, что другие животные не могут думать, – это даже преимущество. Возможно, повсюду, где десять тысяч лет назад процветало фермерство, животные начали терять свой разум.
Существует несколько анекдотов о скотобойнях, которые говорят в пользу этой вероятности. Исследования эмпатии по отношению к животным показывают наиболее низкие значения среди фермеров и работников скотобоен. В начале этого века журналистка Гейл Эйсниц провела сотни интервью. «Когда я работал наверху, вытаскивая внутренности кабанов, я мог убеждать себя, что работаю на продуктовой линии, помогаю кормить людей, – рассказал ей один рабочий, – но внизу, в свинарнике, я не кормил людей. Я убивал существ. Я думал: “Это просто животное. Убей его”. Иногда я смотрел так же и на людей».
Во время работы над своей диссертацией Анна Доровских обнаружила, что рабочие скотобоен испытывали подобие стресс-опосредованных реакций, которые – она уверена – основаны на участии в травматической ситуации. Это подтверждается обширной работой криминалиста Эми Фицджеральд. Давно уже подтверждено документально, что уровень преступности в Америке, в частности уровень домашнего насилия и жестокого обращения с детьми, повышается в соседствующих со скотобойнями областях. Предполагалось, что это связано с демографической ситуацией и уровнем безработицы в округе. Что касается рабочей силы, в таких областях много молодых одиноких мужчин, поскольку платят там круглый год. Годами господствовавшая гипотеза «быстро растущего города» за счет трудящихся-мигрантов привела к недооценке последствий убийства животных. Но Фицджеральд первой решила проверить данные эмпирическим путем.
С учетом поправок на ключевые переменные, работа на скотобойне по-прежнему была связана с повышенным уровнем преступности, в отличие от других сравнимых с ней отраслей промышленности. Сильнее всего это проявлялось в ситуации с промышленным забоем. Вскоре после этого появились другие исследования в разных странах. Возможно, принять эти открытия непросто, но они могут послужить также источником утешения. Какими бы ни были изначальные причины этого явления, возникает ощущение, что мы не являемся простыми хищниками. Исследования последних лет показали, что от пятидесяти до восьмидесяти пяти процентов потребителей мяса не хотят убивать, чтобы его есть.
Американский профессор психологии Хел Херцог отметил, что нам не нужно углубляться в детали того, насколько наше обращение с животными правильно или неправильно с моральной точки зрения. Достаточно понять, что оно непоследовательно. «Моральные принципы – продукт человеческой психологии», – говорит он. А если моральные принципы, берущие начало в нашей психологии, непоследовательны, то они будут влиять на нас в той же степени, что и на других животных. Можно предположить, что наши методы оценки ментального восприятия оборачиваются серьезными последствиями и для нас самих.
Жужжащие умники
Люди обладают лишь мимолетным сознанием, когда дело в целом касается личности. Часто мы пребываем в состоянии перцептивного восприятия, которое не сильно отличается от того, что испытывают многие другие животные. Еще чаще мы совершаем тысячи выборов или решений, для которых практически не требуется никакой осознанности. Примерно треть жизни мы проводим во сне. Ничто из сказанного не означает, что самосознание не является важным или невероятно обогащающим элементом. Но суть не в этом. Суть в том, что мы используем эту богатую ментальную жизнь для того, чтобы отрицать ценность наших собственных тел и переживания других живых существ. И правда здесь не на нашей стороне.
Вполне вероятно, что подобного рода осознанное мышление играет одну из важнейших ролей в центральной нервной системе животных. В результате исследования мозга насекомых Рэндольф Менцель приходит к выводу, что ни один мозг не является «простым по своей структуре». Он отмечает, что у медоносной пчелы, по последним подсчетам, имеется девятьсот шестьдесят тысяч нейронов. Объедините это в коллективный разум примерно в пятьдесят тысяч особей – и вы получите мощный коллективный мозг в сорок восемь миллиардов нейронов. Довольно много для жужжащих умников. В следующий раз, когда вы пойдете на прогулку по залитому солнцем лесу, подумайте о том, что в головах у маленьких муравьев у вас под ногами находится примерно двести пятьдесят тысяч нейронов. А затем вспомните, что в среднем в одной колонии живет более трехсот миллионов особей.
Безусловно, удивительно, что у домашней свиньи примерно столько же нейронов, сколько и у нашей собаки. Бесспорно также, что столь же много нейронов у больших млекопитающих – львов, медведей и жирафов. И если взглянуть на приматов, например шимпанзе, орангутанов и горилл, у которых это число резко возрастает, становится понятно наше место во всей остальной природе. У нас вдвое больше нейронов, чем у нашего ближайшего родственника – гориллы. Но при этом слон превосходит всех нас.