Мелани Челленджер – Мы – животные: новая история человечества (страница 17)

Британский антрополог Ричард Рэнгем считает, что тот тип групповой жизни, который появился у наших предков после отделения от шимпанзе, скорее всего, включал в себя подобие самоодомашнивания. Работа над домашними фенотипами подразумевает, что не нужно делать выбор в сторону кооперативного поведения, оно само возникает как побочный эффект при отборе эмоциональных или агрессивных систем. И Дарвин, и Франц Боас уже отмечали, что у людей есть внутренние, домашние фенотипические признаки. Недавние весьма интригующие работы Саймона Кирби и Джеймса Томаса показали, что одомашнивание бенгальских зябликов, лис и собак со временем приводит к увеличению жестов, вокализации и снижению реактивной агрессии.

Неврологические основы агрессии у различных видов на удивление схожи. Но Рэнгем говорит – было бы ошибочно полагать, что существует лишь один тип агрессии. Агрессия может быть, например, реактивной или проактивной. Реактивная агрессия возникает в ответ на прямую угрозу; проактивная нацелена на контроль или принуждение, на получение господствующего положения или статуса. Похоже, что шимпанзе свойственна как высокая проактивная, так и высокая реактивная агрессия. Но у людей реактивная агрессия низкая, а проактивная – высокая, что зависит от уровня кортизола. Это говорит о том, что для достижения успеха в человеческом подходе к общению друг с другом что-то радикально изменилось. Рэнгем выдвигает теорию, что наши предки-мужчины убивали тех, кто негативно влиял на сплоченность группы. Но некоторые из этих изменений, возможно, появились в результате предпочтений в выборе партнера как для размножения, так и для сотрудничества. Психолог Алисия Мелис обнаружила, что схожие темпераменты у шимпанзе влияли на результаты выполнения заданий таким образом, что более успешно с ними справлялись поставленные в пару шимпанзе с высокой толерантностью.

Каким бы ни был процесс, в результате которого появились люди, вероятнее всего, что когда наши предки начали сотрудничать на определенном уровне, они стали самим себе средой для отбора. К такому заключению пришел в 1970-х годах биолог Ричард Александр. «Мозг человека эволюционировал в условиях социального взаимодействия и конкуренции», – писал он в своей основополагающей работе «Эволюция социального поведения». Внутри кооперативных групп обман является жизненно важным инструментом. Можно заключить союз с теми, с кем запрещено это делать, путем тайного обмена едой или груминга – услуг, за которые в дальнейшем можно потребовать плату. В отношениях между всеми членами группы постоянно происходят оценка и пересмотр условий. И для этого полезно что-нибудь знать о том, кто что думает или планирует. Также необходимо обладать определенным уровнем самоконтроля.

Александр утверждал, что социальная конкуренция продолжала оказывать эволюционный эффект потому, что покидать группу было невероятно рискованно. Но это не значит, что дело было исключительно в преимуществах. Скорее всего, древние люди пережили ряд переходов между кооперативными и конкурентными социальными иерархиями. Более того, для связей за пределами границ группы требовались еще и изменения психологической среды. В 1976 году английский философ Ник Хамфри в своей работе «Социальная функция интеллекта» утверждал, что человеческий мозг и наш «беглый интеллект» развивались для того, чтобы справиться со сложностями социального взаимодействия. Вполне вероятно, что наш тип сознания прошел проверку временем наподобие гонки вооружений друг с другом. То, что приносило пользу индивиду, могло не совпадать с нуждами других членов группы. С помощью социального обучения и использования орудий труда, воспитания и группового взаимодействия люди начали уменьшать влияние враждебных дарвиновских сил природы. Но благодаря этому основной враждебной силой могли стать другие люди. Вместо того чтобы адаптироваться к враждебной среде, мы пытаемся перехитрить самих себя.

Когда мы признаем, что мы – социальные приматы, чьи убеждения о мире и других людях меняются в соответствии с нашими желаниями, наше лицемерие становится более предсказуемым. Наша социальная психология не только определяет наши взаимоотношения с другими живыми существами, но и глубоко влияет на то, как мы относимся друг к другу. Использование иерархических идей для оправдания наших отношений с другими людьми и живыми существами – это следствие нашего социального поведения.

Змея на стене пещеры

Сегодня расхождение во взглядах на человеческую уникальность может привести к ожесточенным разногласиям между людьми. Но для остальной жизни на нашей планете все останется по-прежнему. Все остальные формы жизни имеют лишь ограниченную ценность, но мы обладаем душами и умами, которые делают нас особенными существами с шансом на бессмертие. Мы говорим себе, что только люди являются личностями, следовательно, относиться с уважением следует только к людям. Только наши жизни и смерти по-настоящему имеют значение. Других животных можно убивать, их жизни не несут для нас аналогичной ценности. Нас это касается лишь до какого-то определенного момента.

Вне зависимости от того, оправдана ли такая точка зрения, она необходима тем, кто хочет использовать других животных, причиняя им страдания или уничтожая их. В то же время мы тратим огромные деньги на благополучие наших животных-спутников, даем им клички, отмечаем дни рождения, скорбим об их смерти. Золотистый ретривер, спящий у изножья чьей-то кровати, не умнее и не особеннее свиньи, которую хозяева ели на ужин. Но ретривер состоит в партнерстве с человеком. Что между собакой и свиньей общего, так это то, что их ценность была произвольно определена на основании того, каким образом с ними хочет взаимодействовать человек. Собака – друг человека, и поэтому собака наделяется индивидуальностью и подобием разума. Свинью же, которая является таким же разумным и чувствительным существом, можно лишить сознания, повесить на конвейер и сделать ей разрез прямо под челюстью, чтобы перерезать одновременно яремную вену и артерию.

Способность наблюдать за своим поведением и создавать его мысленный образ в рабочей памяти называется «контролем». Это способ скорректировать свое поведение в соответствии со своими мыслями и чувствами. Попросту говоря, мы вызываем образ самих себя, чтобы обеспечить себе большую гибкость во взаимодействии с другими. Но психолог Майкл Корбаллис отмечает, что человеческая память ненадежна. Непохоже, что она развивалась лишь для того, чтобы записывать прошлое. Нейробиолог Дэниел Шактер предполагает, что «ее функция заключается в том, чтобы создать личную историю, которая может лечь в основу концепции своего “я”, а также в основу дальнейших поведенческих выборов».

Разговоры и вербальное размышление поддерживают наше ощущение собственного «я» через повествование, но связь между эмоциями и действиями происходит через память и манипуляцию образами. Образы собираются воедино, создавая схему «я» во времени и окружающей обстановке. Вместе с коллегой, Бренданом Гессером, Шактер показывает, что ментальные образы используются в работе визуальной памяти, когда человек вспоминает прошлое или думает о будущем, а также когда принимает моральные решения. Например, когда испытуемым предлагают ситуацию, описывающую участь другого человека, то представление о том, как они помогают ему, или воспоминание о похожем случае помощи кому-то в прошлом повышают их намерение прийти на помощь человеку сейчас.

Чтобы думать о чьей-либо участи, нам нужно сделать заключение о чужом уме или переживаниях. Эксперименты Уты и Криса Фрит установили то, как люди понимают чужое сознание. Иногда это называют теорией разума, иногда – ментализацией. Ребенок в возрасте восемнадцати месяцев, возможно, имеет некое представление о том, что у других людей есть психическое состояние. Но уже к пяти-шести годам дети совершенно явно определяют, что у других существ есть разум и личностные качества. При этом последовательно активируются определенные области головного мозга: медиальная префронтальная кора, височная доля и впоследствии – верхняя височная борозда. Согласно исследованиям супругов Фрит, эти области мозга могут выполнять разные функции в общем сложном восприятии нами другого думающего индивида. Верхняя височная борозда – область, которая, по мнению некоторых, также интерпретирует визуальную социальную информацию. Она может быть тем самым местом в мозге, где происходит процесс понимания действий.

Толчком для исследования послужила публикация работы американского психолога Дэвида Премака под названием «Есть ли у шимпанзе теория разума?». Премаку было интересно, могут ли другие приматы строить предположения касательно умонастроения так же, как это делают люди. После выхода этой работы Ута и Крис Фрит и другие стали выделять медиальную префронтальную кору как область, которая «занимается представлением собственных и чужих ментальных состояний, не связанных с реальностью». Ментализация – это не просто понимание собственных мыслей, чувств и убеждений, но также построение успешных догадок о психическом состоянии других людей.

Но когда существует чувство личности, осознанные и неосознанные манипуляции могут создать более широкий спектр моделей поведения. Воспоминания могут сливаться воедино или разделяться для создания воображаемых событий будущих социальных взаимодействий. Раньше я часто думала о том, можно ли намеренно использовать ментальные образы для включения различных нейрохимических реакций.