Мэгги Стивотер – Синяя лилия, лиловая Блу (ЛП) (страница 27)

Он встал и потянулся.

— Helm sceal cenum, ond a þæs heanan hyge hord unginnost.

— Значит ли это: «Я собираюсь быть героем»?

Он улыбнулся и перевел:

— Сердце труса – это не приз, но отважный человек заслуживает своего сияющего шлема.

— Так я и сказала, — ответила Блу.

— В основном.

Глава 18

Гэнси не спал.

Так как у Блу не было сотового, у него не было способа нарушить правила и позвонить ей. Вместо этого он начал лежать в кровати каждую ночь с закрытыми глазами, держа руку на телефоне, ожидая увидеть, собиралась ли она позвонить ему из телефонной\швейной\кошачьей комнаты своего дома.

«Прекрати, — твердил он себе. — Прекрати желать этого...»

Его телефон зажужжал.

Он приложил трубку к уху.

— Вижу, ты всё ещё не Конгресс.

Сна не было ни в одном глазу.

Взглянув в сторону закрытой двери спальни Ронана, Гэнси взял очки, журнал и вылез из постели. Он закрылся в кухне-ванной-прачечной и сел напротив холодильника.

— Гэнси?

— Я тут, — отозвался он тихо. — Что ты знаешь о голубокрылом чирке?

Пауза.

— Вот что вы обсуждаете в Конгрессе за закрытыми дверями?

— Да.

— Это утка?

— Дзынь! Очко на Фокс Вей. Банковский праздник, толпа сходит с ума! Ты знала, что они неспособны летать один месяц за лето, когда линяют одновременно все их перья?

Блу поинтересовалась:

— А так разве не у всех уток?

— Разве?

— Это проблема с Конгрессом.

— Не будь со мной забавной, Сарджент, — сказал Гэнси. — Джейн. Ты знала, что голубокрылый чирок должен съедать сто грамм белков, чтобы восстановить шестьдесят грамм нательных и хвостовых перьев, потерянных за это время?

— Не знала.

— Это около тридцати одной тысячи беспозвоночных, которых они должны съесть.

— Ты зачитываешь конспект?

— Нет. — Гэнси закрыл журнал.

— Ну, это было очень познавательно.

— Всегда.

— Тогда ладно.

Возникла другая пауза, и Гэнси понял, что она повесила трубку. Он прислонился к холодильнику с закрытыми глазами, виновный, успокоенный, сумасбродный, сдержанный. Через двадцать четыре часа он бы ждал этого снова.

Ты благоразумен. Ты благоразумен. Ты благоразумен.

— Что за чёрт, чувак? — раздался голос Ронана.

Глаза Гэнси распахнулись, как только Ронан включил свет. Тот стоял в дверном проёме, закрутив наушники на шее, Чейнсо, словно неповоротливая сиделка гангстера, сидела на плече. Глаза Ронана отыскали телефон у ног Гэнси, но он не спросил, а Гэнси ничего не сказал. Ронан бы услышал ложь за секунду, а правда была не вариантом. Ревность разрушала Ронана в течение первых нескольких месяцев внедрения Адама в их группу; теперь бы ему было ещё больнее.

— Я не мог уснуть, — правдиво сказал Гэнси. Затем, после паузы: — Ты ведь не собираешься пытаться убить Гринмантла?

Подбородок Ронана приподнялся. Его улыбка была крутой и невеселой.

— Нет. Я придумал вариант получше.

— Я хочу знать какой? Это принятие бессмысленности мести?

Улыбка расширилась и стала даже более едкой.

— Это не твоя проблема, Гэнси.

Он был куда более опасен, когда не злился.

И он был прав: Гэнси не хотел знать.

Ронан потянулся открыть дверь холодильника, отпихнув Гэнси на несколько дюймов. Он достал содовую и протянул Чейнсо холодный хот-дог. Потом снова взглянул на Гэнси.

— Эй, я слушаю ту клёвую песню, — сказал он. Гэнси пытался игнорировать звуки фыркающего ворона, поедающего хот-дог. — Хочешь послушать?

Гэнси и Ронан редко сходились в музыкальных вкусах, но Гэнси пожал плечами, соглашаясь.

Сняв наушники с шеи, Ронан надел их на уши Генси – они пахли немного пылью и птицами из-за близости Чейнсо.

Из наушников послышались звуки: «Шлёп раз, шлёп дв...»

Гэнси сорвал их, и Ронан разразился маниакальным смехом, которому вторила Чейнсо, хлопая крыльями, оба жуткие и весёлые.

— Ублюдок, — грубо сказал Гэнси. — Ублюдок. Ты предал мое доверие.

— Это лучшая из созданных песен, — сказал ему Ронан, задыхаясь от хохота. Он заставил себя собраться. — Пошли, птичка, давай дадим парню побыть наедине с едой.

Уходя, он выключил свет, вернув Гэнси в темноту. Гэнси слышал, как он насвистывал оставшуюся часть убийственной шлёп-песни по пути к себе в комнату.

Гэнси поднялся на ноги, забирая телефон и журнал, и отправился в кровать. Вина и тревога к моменту, когда его голова коснулась подушки, уже развеялись, и осталось только счастье.

Глава 19

Гэнси позабыл, как много времени занимает школа. Может быть, потому что теперь у него было больше дел за её пределами, или, может быть, потому что теперь он мог, не переставая, думать о школе, даже когда был не там.

Гринмантл.

— Дик! Гэнси! Гэнси, чувак! Ричард Кемпбел Гэнси Третий.

Гэнси, к которому обращались, шагал вниз по колоннаде с Ронаном и Адамом после школы, направляясь к офису. Хотя он смутно распознал крик, в его мозгу было слишком шумно, чтобы разобрать слова. Часть шума была посвящена Гринмантлу, часть – исчезновению Моры, часть – исследованиям Мэлори перпендикулярной энергетической линии, часть – пещере с воронами, часть – знанию, что через семь часов Блу может ему позвонить. И заключительная, тревожная часть – постоянно растущая часть – была занята цветом осеннего неба, листьями на земле, чувством, что время уходит безвозвратно, что оно утекает и сматывается в катушку до конца.

Это был день свободы от школьной формы в честь победы школы в региональной викторине по метанию мяча, и отсутствие школьной формы каким-то образом сделало тревогу Гэнси только хуже. Его одноклассники растянулись по историческому корпусу в пуховых жилетах, клетчатых брюках и брэндовых свитерах. Это напомнило ему, что он существовал сейчас, а не в другое время. Остальные ученики характеризовали себя как безошибочных жителей этого века, этого десятилетия, этого года, этого сезона, этой группы населения. Человеческие часы. Такого не было, когда они все возвращались к идентичным тёмно-синим свитерам с треугольным воротником, в которых Аглионбай выскальзывал из времени, и все периоды ощущались тогда, как будто фактически были одним промежутком времени.

Иногда Гэнси казалось, что последние семь лет своей жизни он провел в погоне за местами, которые заставляли его чувствовать себя именно так.

Гринмантл.