Мэгги Стивотер – Синяя лилия, лилия Блу (страница 47)

– Не знаю. Она поживет здесь?

– Да, наверное. Пока. Возможно, она убьет нас всех во сне, что бы там ни говорила Персефона.

– Думаю, это мудрое решение, – сказал Мэлори. – Здесь для нее самое подходящее место.

Блу моргнула. Хотя чудаковатый профессор вырос в ее глазах с тех пор, как они впервые встретились, она уж точно не назвала бы его человеком, способным задумываться о других настолько, чтобы замечать всякие межличностные тонкости.

– Хочешь знать, зачем мне нужен Пес? – спросил он.

Казалось, это не имело никакой связи с предыдущими словами, но Блу пожирало любопытство. С некоторым усилием она ответила:

– Ну… я не хочу, чтобы вам было неловко.

– Мне всегда неловко, Джейн, – ответил Мэлори. – Вот для чего нужен Пес. Это – собака-психолог. Пес обучен таким образом, что если он чувствует мою тревогу, то старается разрядить ситуацию. Садится рядом со мной, ложится на грудь, берет руку в пасть.

– А вы часто испытываете тревогу?

– Глупое все-таки слово – «тревога». Ассоциируется с ломанием рук, истерикой, тугими корсетами. Скорее, меня просто не особо волнуют люди, потому что они… господи, что у них там творится?

Из соседней комнаты донесся вопль Каллы:

– И НЕ НАДО СМОТРЕТЬ НА МЕНЯ ПУСТЫМИ ГЛАЗАМИ МАЛЬЧИКА-МАЖОРА!

До сих пор Блу радовалась, что не принимает участия в дискуссии, но теперь она уже в этом сомневалась.

Мэлори продолжал:

– Мне выдали Пса непосредственно перед этой поездкой, и, надо сказать, я не представлял, что путешествовать с собакой настолько нелегко. Проблема не только в том, что трудно найти место, где Пес сможет облегчиться. Но он постоянно пытался лечь мне на грудь, пока мы стояли в этой ужасной очереди на досмотр!

Пес, казалось, ничуть не раскаивался.

Мэлори продолжал:

– Меня тревожит не внешний вид людей, а их внутренний облик. С самого детства я умел видеть ауру и всякое такое. Личность. А если человек…

– Погодите, вы сказали, что умеете видеть ауру?

– Джейн, уж тебе-то точно не следует меня осуждать.

Блу знала, что такое аура – энергетическое поле, которое якобы окружает любое живое существо. В подростковом возрасте Орла пережила период, когда приставала ко всем подряд и истолковывала их ауру. Она сказала Блу, что аура не обещает ей высокого роста. Орла была несносным подростком.

– Я не осуждаю, – заверила Блу. – Я просто уточняю. Это связано с Псом, потому что…

– Потому что когда люди подходят слишком близко ко мне, наши ауры соприкасаются; а если чужих аур слишком много, я теряюсь и ощущаю то, что врачи называют этим глупым словом «тревога». Врачи! Идиоты они. Не знаю, рассказывал ли тебе Ганси, что мою мать убила система британского здравоохранения…

– Рассказывал, – поспешно соврала Блу.

Ей очень хотелось узнать, каким образом Мэлори видит ауры, поскольку эта тема находилась в сфере ее интересов, и гораздо меньше – послушать про смерть чьей-то матери, поскольку эта тема определенно лежала вне сферы ее интересов.

– Это кошмарная история, – сказал Мэлори с облегчением.

А потом, увидев то ли лицо Блу, то ли ее позу, рассказал все целиком. И закончил словами:

– Я видел, как ее аура медленно гаснет. Иными словами, именно так я и понял, что Гвенллиан лучше всего будет здесь.

Блу с усилием вернула себе хоть какое-то выражение лица.

– Погодите. Что? Я здесь чего-то не понимаю.

– Ее аура – совсем как твоя… она синяя, – сказал Мэлори. – Аура ясновидения!

– Да?

Блу подумала, что страшно разозлится, если узнает, что именно поэтому ее так и нарекли. Это же все равно что назвать щенка «Пушок».

– Такой цвет ауры присущ тем, кто способен приподнять завесу!

Блу хотела сказать, что как раз она на это не способна, но решила не удлинять без нужды разговор.

– Вот почему меня изначально привлек Ганси, – продолжал Мэлори. – Несмотря на внешнюю взбалмошность, у него очень приятная нейтральная аура. Рядом с ним я совсем не ощущаю присутствие чужого человека. Он ничего не отнимает у меня. В последнее время Ганси стал немного громче, но не особенно.

У Блу были лишь самые отдаленные представления о том, что такое взбалмошность, и они тщетно пытались примениться к Ганси. Она спросила:

– А каким он был… раньше?

– О, то были прекрасные дни, – ответил Мэлори и, помолчав, добавил: – Ну, не всегда, конечно. Тогда он был меньше.

То, как он произнес это слово, дало понять, что Мэлори не имел в виду рост; Блу подумала, что знает, о чем речь.

Мэлори продолжал:

– Ганси пытался доказать, что у него не просто галлюцинации. Он по-прежнему был одержим самим событием. Кажется, теперь он перерос это ощущение – к счастью.

– Событие… то есть укусы ос? Смерть?

– Да, Джейн, смерть. Он все время ломал голову над тем, что произошло. Постоянно рисовал пчел, ос и так далее. С воплем просыпался от кошмаров. Ему пришлось нанять отдельное жилье, поскольку я не мог ночевать с ним в одном доме, как ты понимаешь. Иногда эти приступы случались и днем. Мы мирно шагали по какой-нибудь конной тропе в Лестершире – и вдруг он валился наземь и корчился, царапая себе лицо, как ненормальный. Я, впрочем, его не трогал, и приступ проходил, и Ганси поднимался, как ни в чем не бывало.

– Какой ужас, – прошептала Блу.

Она вспомнила небрежную улыбку, которую Ганси научился надевать на свое истинное лицо. Она со стыдом вспомнила, как однажды задумалась, что заставило парня вроде Ганси – человека, обладавшего всем на свете, – выработать у себя такое умение. Как несправедливо было с ее стороны предполагать, что любовь и деньги устранили из его жизни боль и трудности. Она с долей раскаяния вспомнила об их ссоре в машине накануне ночью.

Мэлори, казалось, не слышал ее.

– Впрочем, Ганси прекрасный исследователь. Какое чутье на всякие скрытые штуки! Этому нельзя научиться. С этим надо родиться.

Она вспомнила голос Ганси в пещере, чуть слышный и полный страха: «ОСЫ».

И вздрогнула.

– Конечно, в один прекрасный день он ушел, – задумчиво произнес Мэлори.

Блу поспешно сосредоточилась.

– Что?

– Не стоило так удивляться, – небрежным тоном продолжал профессор. – Я знал, что он великий путешественник. Но мы, как мне казалось, не проводили настоящих исследований. Так себе, тяп-ляп на скорую руку. Но однажды утром он просто исчез.

– Как исчез?

Пес вскарабкался на грудь Мэлори и лизнул старика в подбородок. Тот не стал отгонять собаку.

– Ну… исчез. Вместе с вещами, со всеми сумками. Многое он оставил – то, в чем не нуждался. И так и не вернулся. Прошло несколько месяцев, прежде чем Ганси позвонил, как будто ничего не произошло.

Блу с трудом могла представить Ганси, который что-то вот так взял и бросил. Он окружал себя исключительно вещами, за которые отчаянно цеплялся.

– Он даже не оставил записки?

– Просто уехал, – ответил Мэлори. – Потом его родители иногда звонили мне и пытались выяснить, где он.

– Родители? – Блу показалось, что ей рассказывают о каком-то совершенно другом человеке.

– Да. И я, конечно, сообщал им, что мог. Но, в общем, я и сам не знал. Перед тем как приехать ко мне, Ганси побывал в Мексике, а потом, прежде чем вернуться в Штаты, кажется, отправился в Исландию. Я до сих пор и половины не знаю. Он собрался и уехал так легко и быстро. Он уже много раз такое проделывал, Джейн, для него это привычная вещь.

В голове Блу медленно связывались воедино прежние разговоры, обретая новые оттенки смыслов. Она вспомнила ту заряженную электричеством ночь на склоне горы, когда они смотрели на Генриетту, похожую на сказочную деревушку. «Дом», – сказал Ганси таким тоном, как будто это слово причиняло ему боль. Как будто он не мог в это поверить.

История, которую рассказал Мэлори, не противоречила тому, что Блу знала о Ганси. Просто Ганси, которого она видела, был лишь отчасти правдой.

– Нет, это трусость и глупость, – сказал Ганси с порога.