Мэгги Стивотер – Король-ворон (страница 25)

Адам тоже посмотрел на отца, но взгляд его был пустым. Адам был здесь, и он был в Кэйбсуотере, и одновременно – в трейлере. С легким любопытством он отметил, что не может сейчас мыслить внятно, но, даже зафиксировав этот факт, он продолжал существовать в трех параллельных реальностях.

Роберт Пэрриш не двигался.

Ронан сплюнул в траву – праздно и без всяких угроз. Затем он отвернулся, расплескивая презрение, сочившееся из машины, и молча поднял стекло.

В салоне было тихо. Так тихо, что при первом же дуновении ветра они услышали шуршание сухих листьев, зацепившихся за колеса.

Адам коснулся запястья – там, где обычно носил часы, и сказал:

– Я хочу поговорить с Сироткой.

Ронан наконец-то посмотрел на него. Адам ожидал увидеть в его глазах горючее и гравий, но вместо этого на лице у него застыло выражение, которое Адам не мог припомнить, задумчивое и оценивающее; этакая более целеустремленная и утонченная версия Ронана. Ронан повзрослевший. Это вызвало у Адама такое странное ощущение… Он не мог понять, какое. У него было недостаточно информации, чтобы понять, что он чувствует.

Машина сдала назад. Из-под колес взметнулись грязь и угроза.

– Хорошо, – ответил Ронан.

Глава 20

Вечеринка в тогах оказалась отнюдь не кошмарной.

Наоборот, все обернулось просто чудесно.

И было так: парни из Ванкувера, одетые в простыни и вальяжно развалившиеся на покрытой такими же простынями мебели в гостиной, и вокруг все черно-белое – черные волосы, белые зубы, черные тени, белая кожа, черный пол, белый хлопок. Гэнси знал всех присутствующих: Генри, Ченг-второй, Райанг, Ли-в-квадрате, Кох, Рузерфорд, Больной Стив. Но здесь они были совсем другими. В школе – управляемые, тихие, невидимые, идеальные ученики академии Эгленби из числа 11-процентов-наших-учеников-других-национальностей-для-получения-более-подробной-информации-о-наших-программах-обмена-учениками-перейдите-по-ссылке. Здесь они сутулились. В школе они всегда держали осанку. Здесь – они злились. Они не могли позволить себе злиться в школе. Здесь – они громко разговаривали. В школе они не разрешали себе повышать голос.

И было так: Генри водил Гэнси и Блу на экскурсию по дому, а остальные шли следом за компанию. Одной из особенностей академии Эгленби, всегда привлекавшей Гэнси, было ощущение одинаковости, непрерывности, традиционности и постоянства. Там время прекращало свой бег… а если и нет, то это не имело значения. Там всегда были ученики, и всегда будут; они составляли часть чего-то более грандиозного. Но в Литчфилд-хаусе все было наоборот. Было невозможно не заметить, что каждый из этих ребят происходил из других мест, так непохожих на Эгленби, и вскоре отправится в новую жизнь, тоже совершенно непохожую на Эгленби. По дому были разбросаны книги и журналы, не предназначавшиеся для школы; на экранах открытых ноутбуков – игры и новостные сайты. На дверях висели вешалки с костюмами, которые надевались достаточно часто, чтобы постоянно быть под рукой. Мотоциклетные шлемы валялись среди старых посадочных талонов и стопок сельскохозяйственных журналов. У мальчишек из Литчфилд-хауса уже была своя жизнь. У них было прошлое, постоянно напоминавшее о себе. Гэнси почувствовал себя довольно странно, будто заглянул в кривое зеркало в комнате смеха. Все черты искажены, но цвета те же.

И было так: Блу, балансируя на грани обиды, говорила: «Я никак не пойму, почему ты постоянно говоришь такие ужасные вещи о корейцах. О себе». И Генри отвечал: «Потому и говорю, чтобы никто другой не успел это сказать. Это единственное, что я могу сделать, чтобы хоть иногда переставать злиться». И внезапно Блу подружилась с ванкуверской тусовкой. Казалось невероятным, что они приняли ее вот так просто, и что она так быстро сбросила свою колючую защитную оболочку, но это произошло. Гэнси был свидетелем момента, когда это случилось. В теории она кардинально отличалась от них. На практике – она была точно такой же, как они. Парни из Ванкувера были непохожи на весь прочий мир, и именно этого они добивались. Голодные взгляды, голодные улыбки, изголодавшееся будущее.

И было так: Кох продемонстрировал, как превратить простыню в тогу, и отправил Блу и Гэнси в захламленную спальню переодеваться. Гэнси вежливо отвернулся, пока девушка раздевалась, а затем настал черед Блу отворачиваться – если она, конечно, это сделала. Плечо Блу, и ее ключица, и ноги, и шея, и ее смех-ее-смех-ее-смех. Он не мог отвести от нее взгляд, и здесь это тоже не имело значения, поскольку всем было наплевать, что они вместе. Здесь он мог потихоньку играть ее пальцами, когда они стояли рядом, она могла прижаться щекой к его обнаженному плечу, он мог игриво обвить ногой ее ногу, а она внезапно обнимала его за пояс. Здесь он никак не мог насытиться ее смехом.

И было так: К-поп и опера, и хип-хоп, и популярные баллады восьмидесятых, гремевшие из колонок компьютера Генри. Ченг-второй словил безумный кайф и рассказывал всем о своих планах, как улучшить экономику в южных штатах. Генри напился, но не буянил и дал Райангу уломать его на партию в бильярд, которую они играли прямо на полу, пользуясь палками для лакросса и мячами для гольфа. Больной Стив крутил кино на домашнем проекторе с выключенным звуком, чтобы все могли предложить собственную, гораздо более занятную озвучку.

И было так: в воздухе определенно запахло будущим, и Генри затеял тихую, пьяную беседу о том, не хочет ли Блу поехать с ним в Венесуэлу. Блу так же тихо отвечала, что она, разумеется, хочет, очень хочет, и Гэнси слышал томление в ее голосе – словно это его самого показывали в разрезе, словно она отражала его собственные чувства, и это было невыносимо. «А мне нельзя с вами?» – спрашивал Гэнси. – «Да, можешь встретить нас там на крутом самолете», – ответил Генри. – «Пусть тебя не вводит в заблуждение его аккуратная причесочка, – встревала Блу. – Гэнси пойдет в пеший поход, запросто». И пустота в сердце Гэнси наполнялась теплом. Здесь его знали.

И было так: Гэнси спускался по лестнице на кухню, Блу поднималась, и они встретились посредине. Гэнси сделал шаг в сторону, пропуская ее, но потом передумал. Он поймал ее за руку и притянул к себе. Под тонкой хлопковой тканью трепетало ее теплое живое тело. Он, теплый и живой, так же затрепетал под собственной тогой. Рука Блу скользнула по его обнаженному плечу, ее ладонь легла ему на грудь, растопыренные пальцы впились в кожу.

– Я думала, у тебя на груди больше волос, – шепнула она.

– Извини, что разочаровал. Но на ногах их у меня выросло предостаточно.

– У меня тоже.

И было так: они бессмысленно смеялись, уткнувшись друг в друга, и баловались, пока баловство не перестало быть невинным, и Гэнси остановился, когда его губы оказались в опасной близости от ее губ; и Блу остановилась, когда ее живот оказался тесно прижат к животу Гэнси.

И было так: Гэнси сказал:

– Ты мне очень сильно нравишься, Блу Сарджент.

И было так: улыбка Блу – чуть кривая, искажавшая черты, смешная и растерянная. В уголках ее губ пряталось счастье, и хотя ее лицо было в нескольких сантиметрах от лица Гэнси, она все равно не сдержала это счастье и плеснула им в него. Кончиком пальца она тронула его щеку – там, где на ней образовывалась ямочка, когда он улыбался, а затем они взялись за руки и поднялись по лестнице вместе.

И было так: этот единственный и неповторимый момент, когда Гэнси впервые осознал, каково это – быть полноценным участником своей собственной жизни.

Глава 21

Ронан сразу понял, что что-то не так.

Когда они вошли в Кэйбсуотер, Адам вымолвил: «Свет» – и одновременно Ронан произнес: «Fiat lux»[14]. Обычно лес внимательно прислушивался к желаниям своих человеческих обитателей, особенно когда приказы исходили от его чародея или Грейуорена. Но сегодня темнота под деревьями не исчезла.

– Я сказал – fiat lux, – рыкнул Ронан, а затем неохотно добавил. – Amabo te[15].

Медленно, очень медленно темень начала подниматься, словно вода, просачивавшаяся сквозь бумагу. Однако полноценный световой день так и не наступил, и то, что они видели вокруг, было… неправильно. Они стояли среди черных деревьев, покрытых тускло-серым лишайником. Воздух был зелен и мрачен. И хотя на деревьях уже не осталось листьев, им казалось, что небо нависло низко над ними, будто мшистый потолок. Деревья не говорили ни слова; атмосфера напоминала затишье перед бурей.

– Хм, – выдохнул Адам, явно обеспокоенный. И его беспокойство было оправданным.

– Все еще хочешь продолжить? – спросил его Ронан. Обстановка напоминала ему его собственные ночные кошмары. Эти напоминания преследовали его весь вечер: сначала безумная поездка к трейлеру, потом похожий на привидение Роберт Пэрриш, теперь еще этот болезненный сумрак. Обычно Чейнсо сразу же срывалась с места и улетала, чтобы обследовать все вокруг, но сейчас она, нахохлившись, сидела на плече Ронана, крепко цепляясь коготками за его куртку.

И, как в одном из своих снов, Ронан чувствовал, что знает, что будет дальше, прежде чем это произойдет.

Адам поколебался мгновение. Затем кивнул.

В своих снах Ронан никогда не мог понять, действительно ли он предугадывает то, что произойдет, или же все происходило только потому, что он сначала успел об этом подумать. Впрочем, какая разница? Но разница есть, когда не спишь.