Мэгги Стивотер – Грейуорен (страница 34)
Одно другому не мешало. Ниалл тихо ответил:
– Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я счастлив, когда счастлива ты.
Темная вирджинская ночь хозяйничала в их спальне, принеся с собой привычные им звуки – стрекотание сверчков, шум деревьев, тревожный лай лисицы в поле.
Мор приподнялась на локте и спросила:
– Ты действительно имеешь в виду то, что сказал, да? Ты испытываешь такие сильные чувства. Могу я поделиться с тобой тем, о чем никогда никому не рассказывала?
Ниалл поцеловал ее в щеку. Мор смотрела на него, широко раскрыв глаза.
– Мне кажется, у меня их нет, – сказала она.
Ниалл покачал головой, слегка улыбнувшись, не понимая, что она пытается сказать.
Она продолжила:
– Нет, правда, когда ты говоришь, что рад за меня, рад, что я счастлива, я вижу, что ты это чувствуешь. Ты говоришь это не потому, что тебе что-то от меня нужно; внутри тебя действительно есть чувства.
Ниалл тоже поднялся.
– Любовь моя, я не понимаю, что ты пытаешься сказать. Ты что-то говоришь мне только потому, что я хочу это от тебя услышать?
– Точно, да! – она обрадовалась, что он догадался, и вовсе не стыдилась. – Но дело в том, что я долгое время считала, что ты поступаешь так же. Я думала, все так делают. Словно мы все участвуем в грандиозном спектакле, в котором, если тебя спрашивают, как у тебя дела, ты должен отвечать «хорошо». Но, выходит, на самом деле все не так, верно? Потому что, когда ты говоришь, что любишь меня, ты действительно испытываешь это чувство, да?
Ниалл погладил ее пальцы, желая убедиться, что они настоящие, что он не спит, ему не снится кошмар, и это его настоящая жена. Он чувствовал легкую нервозность, как в ночь, когда они решили бежать из Ирландии.
– А ты нет? – спросил он.
– Не думаю, не так, как все люди, – ответила она. – Одни полагают, что любить – это больно, других любовь делает счастливыми. Я просто наблюдала, как люди говорят «я тебя люблю», и решила попробовать быть как все и научиться делать это правильно. Я так долго притворялась, что такая же, как все. Но я не думаю, что люблю… скорее испытываю интерес. Трудно судить, ведь я не могу залезть к тебе в голову, но кажется, ты чувствуешь иначе.
Ниалл медленно проговорил:
– Значит, ты кто-то вроде психопатки?
Она весело рассмеялась.
– Социопатка, полагаю, поскольку у меня есть совесть! Я изучила вопрос. К счастью для тебя, я дружелюбная социопатка.
– Значит, когда ты признавалась мне в любви, ты никогда не говорила всерьез?
– Мне было бы жаль, если бы ты умер, – призналась она. – Прежде я никогда об этом не беспокоилась. Я представляла, что мои сестры умерли. Или мать. И старалась понять, расстроюсь ли я из-за этого. Твердила себе, что конечно расстроюсь, но в душе всегда знала, что это не так. Думаю, я могу огорчиться, но для этого нужен повод гораздо серьезнее, чем для большинства людей. Я никогда и никому об этом не рассказывала, кроме тебя.
Тогда она его поцеловала, но теперь он не имел понятия, что бы это значило.
– Давай дадим Лесу то, что он хочет, – сказала она, внезапно разволновавшись как девчонка, – и тогда он даст нам то, что хотим мы.
Ниалл не понимал, действительно она взволнована или просто пытается добиться его согласия. Он спросил:
– И чего же мы опять хотим?
– Всего, – ответила она.
Ниаллу вполне хватало Амбаров, Мари Линч и Диклана. Но он чувствовал, что рискует лишиться одного из пунктов списка.
– Чего он хочет? – спросил он.
– Грейуорен.
Откуда взялось имя? Это случалось прежде? А что, если да? Он не желал знать ответ ни на один из этих вопросов.
Но Ниалл любил Мор и боялся ее потерять, поэтому сказал:
– Хорошо.
29
По мнению Лилианы, проблема в старости заключалась в том, что чувства становятся менее острыми, приглушенными. С каждым днем все труднее вспомнить, какими яркими и значимыми они казались когда-то. Каково лишиться сна от предвкушения. И как больно кого-то терять.
Лилиана хорошо помнила проявления чувств, но в последнее время ей все чаще казалось, что она лишь разыгрывает те чувства, которые когда-то испытывала. Она так много видела, так много пережила и слишком часто прощалась.
В компании Кармен Фарух-Лейн она вспоминала, какими необъятными ее чувства были когда-то. А так же напоминало, как мало их осталось у нее теперь.
В дни, последовавшие за взрывом бомбы Натана, Фарух-Лейн захлестывали эмоции. Они словно поменялись ролями с Хеннесси, которая вдруг стала молчаливой и сосредоточенной. А еще безжалостной в своих атаках на искусство в подвале. Она пыталась, терпела неудачу, пыталась, терпела неудачу и снова пыталась создать еще один живительный магнит. Фарух-Лейн, напротив, превратилась в неиссякаемый источник шума. Куда бы она ни направилась, Кармен всюду включала оперу, если только опера не начинала играть сама. На кухне заливались теноры, пока она задумчиво смотрела в заднее окно на маленький гараж. Волнующие контратеноры лились через динамики в продуктовом магазине. Сопрано траурно завывали в салоне машины, когда она ехала в полицейский участок, чтобы обсудить новости о взрыве и охоте на Натана. Баритоны грозно урчали над головами растерянных сотрудников автокафе. Меццо-сопрано звучало громче, чем могли выдержать ее наушники, пока она, обливаясь потом и задыхаясь, трусцой оббегала квартал. Опера, опера, опера. Фарух-Лейн и ее призрак. Только они могли понять друг друга, почувствовать всю невыносимость ситуации.
Лилиана поймала Фарух-Лейн за локоть после одной из пробежек и мягко удержала ее на месте. Кожа Фарух-Лейн одновременно горела и мерзла – противоречие, ставшее возможным благодаря забегу на несколько миль холодным ранним утром.
– Кармен.
Фарух-Лейн проговорила:
– На моих руках столько крови.
Она вела себя невыносимо. Ее нельзя было уговорить или переубедить. Невозможно заставить умерить свои чувства. Она кипела во время завтрака. Тлела, принимая душ. Горела и обугливалась весь день до тех пор, пока ей не удавалось наконец заснуть. Все, о чем она могла говорить или думать, это о том, что она натворила, что сделал Натан и что теперь предпринять, чтобы этого не повторилось.
Однажды вечером Фарух-Лейн столкнулась с Хеннесси, поднимающейся из подвала.
– Хеннесси, ты можешь снова включить силовую линию?
– Что? – хором воскликнули Лилиана и Хеннесси.
– Шар работает в обратную сторону? – спросила Фарух-Лейн. – Если бы силовая линия снова заработала, ты смогла бы приснить что-нибудь, чтобы найти его и уничтожить. Или хотя бы помочь привести его к нам. Выяснить, есть ли у него бомба побольше или что-нибудь еще хуже…
– Стоп, стоп, стоп, – ответила Хеннесси. – Притормози, как сказал бы Папа Римский. Во-первых, нет, шар – игрушка одноразовая, ее можно выбросить или пустить в переработку, смотря насколько далеко ближайшая свалка. Он – кнопка выключения, а не рубильник. Во-вторых, я не тот сновидец, каким вы меня считаете. Я способна лишь сыграть одного из них по телевизору. Клянусь, все, что я могу тебе предложить, – это мой меч. В-третьих, неужели ты швырнешь меня Кружеву ради того, чтобы остановить своего брата? В-четвертых, я хочу писать как скаковая лошадь, можно я уже пойду?
В ответ телевизор над камином разразился тревожной арией.
Все это напомнило Лилиане о том, как давно она не испытывала таких сильных чувств.
В один из особо погожих деньков Хеннесси и Лилиана стояли на маленьком крыльце, наблюдая, как Фарух-Лейн с горящими глазами пылесосит салон машины, из которой на всю улицу воет опера. Хеннесси стряхнула пепел с сигареты и выпустила кольцо дыма в сторону Кармен.
– Красивое зрелище, не правда ли? Все равно что смотреть, как вулкан по одному уничтожает невинных жителей деревни, пока они спят в своих кроватках.
– Она винит себя, – сказала Лилиана.
– Прекрасно! Ей, блин, стоило бы. Фраза «я выполняла приказ» – неспроста не стала девизом скаутов. – Хеннесси повернулась, оперлась на локти и посмотрела на Лилиану. Со своей огромной шевелюрой, в винтажном пальто и кожаных штанах Хеннесси выглядела совершенно неуместно на крыльце коттеджа, словно ее занесло сюда для шутливой фотосессии. Лилиане пришло в голову, что Хеннесси почти, но не совсем ее противоположность. – Как думаешь, Провидица, мне стоит беспокоиться о рождественских подарках в этом году?
– Я беспокоюсь, – сказала Лилиана.
На самом деле имея в виду:
– Знаю, невежливо не спросить у женщины про возраст, – продолжала Хеннесси, – так сколько тебе лет? Ой, подожди, наверное, я что-то перепутала. Но какая уже разница, так что сколько тебе лет?
Она спрашивала далеко не первый раз. И не пятый. И даже не седьмой. Лилиана поинтересовалась:
– Почему ты все время об этом спрашиваешь?
Хеннесси прикурила еще одну сигарету от первой и сунула обе в рот. Она заговорила, а с ее губ, как клыки вампира, свисали две сигареты.
– Потому что в последние дни у меня было много свободного времени, чтобы еще раз обдумать решение отключить силовую линию. Да и вообще, знаешь ли, поразмыслить о том опыте, который привел меня к моменту, когда я решила провернуть это прямо посреди кафе. И мне кажется, что идея всецело принадлежала тебе. Разумеется, наша старая добрая Фрукла тебя поддержала. Потому что быть слегка легковнушаемой, чтобы не иметь дела с последствиями собственных фиговых идей – это ее главная фишка, не так ли?