Меган Уолен Тернер – Царица Аттолии (ЛП) (страница 38)

На гребне над ними на мгновение возник новый силуэт. Аттолия знала, кто осторожно спускается с холма теперь, когда бой был закончен, и вышла на открытое место, чтобы встретить его. Когда мидийский посол подошел к ней, она протянула ему обе руки и улыбнулась.

— Сейчас я за многое должна поблагодарить вас, Нахусерех, больше, чем за простое удовольствие от вашего общества.

— Это великая честь для меня, Ваше Величество. Но я сожалею, что не смог уберечь вас от напряжения этой ужасной поездки.

Он склонился к ее рукам, чтобы поцеловать обе. Даже под дождем его волосы лежали аккуратными волнами. Его плащ спускался до носков ярко начищенных сапог, на которых капли дождя сверкали в свете факелов, как драгоценные камни.

Он выпрямился, и она подняла взгляд от его сапог к лицу.

— Блестящая операция, — сказала царица.

— Я приказал своей армии высадиться в Рее и идти к перевалу, чтобы поддержать ваших солдат. Я могу только надеяться, что Ваше Величество простит меня, — сказал мидянин, — за то, что провел своих людей незваными через вашу страну.

Аттолия стиснула руки.

— Был ли у меня выбор? — тихо сказала она.

— Возможность служить вам — дар богов, — продолжал мидиец, снова кланяясь.

Она напряглась.

— Чьих богов? — спросила Аттолия.

— Я уважаю их всех, на всякий случай, — ответил он. Он шутил, уверенный, что боги являются для нее не более чем предметом суеверия. — Может быть, они заключили договор ради всех нас?

Царица снова улыбнулась.

— Может быть, — сказала она.

Она посмотрела в сторону кучки эддисийцев, ища Евгенидиса. Мидяне двигались между ними, отделяя офицеров и тех, кто был не в форме. Когда он подошли к Евгенидису, он отпустил комментарий, который заставил всех рассмеяться.

— Вы привезли наручники? — спросила Аттолия Нахусереха.

— Несколько пар, — ответил мидянин. — Но я думаю, они не подойдут вашему однорукому вору, — напомнил он ей.

Раздраженная его легкомыслием, Аттолия сделала вид, что удивлена.

— Я привез ошейники с цепями, — сказал Нахусерех.

— Как это умно. Прикуйте его к двум солдатам, будьте любезны. К двум офицерам.

— Как пожелаете, — согласился Нахусерех и подозвал одного из своих людей взмахом руки.

Аттолия оставила его и подошла по скользкой грязи к Евгенидису. Мидийские солдаты обматывали веревку вокруг его плеч и привязывали руки к бокам. Он стоял, опустив плечи и глядя в землю, когда они закончили и отошли.

При ее приближении Евгенидис поднял голову и посмотрел на мидянина через плечо царицы. Евгенидис знал, что он давал советы Аттолии относительно морских сражений. Его полюбят некоторые из баронов, возненавидят остальные, но уважать будут все. Он льстил царице Аттолии и командовал мидийскими кораблями у берегов ее страны, а также солдатами на суше. Он не участвовал в самой битве, но кто бы усомнился, что он имеет такие же полномочия перебить всех пленных, как на все, что он делал раньше? Он так хорошо подходил на роль царя и уже готов был снизойти до Аттолии, чтобы принять ее царство. Евгенидис ненавидел его.

Когда царица подошла, вор опустил глаза. Ему отчаянно хотелось умереть на месте или упасть на колени, закрыть лицо руками и зарыдать. Если он не будет смотреть ей в лицо, он сможет сохранить остатки мужества.

— Где есть жизнь, там есть надежда, Евгенидис, — сказала Аттолия, глядя на него.

Его волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу. Капли дождя бисеринками осыпали лицо. Одна щека была забрызгана грязью, смешанной с кровью. Она внимательно осмотрела его, но не увидела никаких признаков раны и решила, что это чужая кровь. Она немного наклонилась вперед, чтобы видеть его глаза и проследить направление взгляда. Он смотрел на пятна грязи на левой ноге. Она выпрямилась.

— Ты будешь прикован за шею к двум другим пленникам, — сказала она. — Если вы втроем живыми дойдете до моего Мегарона в Эфрате, они оба благополучно вернутся в Эддис без выкупа.

Евгенидис не шевелился. Он так внимательно смотрел на пятно грязи на своем сапоге, словно видел в нем последнюю надежду.

— Ты понял? — спросила она.

— Да, — ответил он.

— Что ты теперь будешь делать?

— О, — он безуспешно пытался сохранить иронию в голосе, — пресмыкаться, может быть.

— Я слышала, ты уже делал это раньше, — сказала Аттолия, улыбнувшись, сама того не желая.

Евгенидис сглотнул.

— Это была всего лишь просьба о пощаде, — теперь он казался почти безмятежным. — В последнее время у меня не было достаточно возможностей поупражняться в… низкопоклонстве. — он запнулся, а потом добавил. — Но у меня есть потенциал.

— Все, что угодно ради сохранения своей шкуры? — спросила Аттолия.

— Ничего ради спасения шкуры, — твердо сказал Евгенидис.

Она ухватила его за подбородок большим и указательным пальцами и почувствовала, как у него перехватило дыхание от ее прикосновения. Мгновение он сопротивлялся, а потом поднял голову и посмотрел ей в глаза. Даже в красном зареве факелов его лицо было бледным. Мышцы челюсти дернулись, когда он сжал зубы. Ему было страшно.

Аттолия не удивилась исчезновению маски, скрывающей его чувства. Его сила была не в страхе и дипломатии, а в тишине и скрытности. Когда он смотрел на нее, в его глазах светилась тоска. Он помнил ее угрозы и знал, что она их выполнит. Она видела, что он не ждет от нее милосердия. Не было надежды, что она проявит что-то, кроме жестокости и черствости.

Евгенидис боялся и знал, что это глупо. Он почти забыл, каково это — зависеть от милости царицы Аттолии. Кровь стучала в ушах, и все тело окаменело, чтобы сдержать дрожь в коленях. Он просто был болен от страха. Он вспомнил, что уже чувствовал это, но думал, что это состояние вызвано головной болью. Теперь не было никакой боли, но то же самое чувство возникло внизу живота. Он попросил бы ее проявить милосердие, но не нашел ни одной причины, по которой она должна была бы пощадить его. Даже если она не захочет мстить за себя, она накажет его за оскорбление трона, а также ради мидянина, чтобы доказать ему, что она готова отдать ему себя и свою страну. Судорога неудержимой дрожи сотрясла вора. Он потеряет зрение, слух и способность говорить, прежде чем, наконец, умрет. Я умру, повторил он себе снова и снова. Умру. Но хуже смерти было понимание, что он примет ее от руки царицы. Потому что она ненавидит его.

Он мог сказать ей, что любит ее. Он жаждал выкрикнуть эти слова перед лицом богов, чтобы все услышали его. Но кто в это поверит? Легче довериться лунному свету, чем обещанию Вора Эддиса. Он прославился своей ложью в трех странах. Почему она должна верить ему теперь, когда он стоит перед ней с мидийским мечом у горла?

Аттолия почувствовала, как он вздрогнул под ее рукой. Два года он пытался защититься от нее, и теперь она видела, как его стеклянная стена разлетается на куски. Уверенная, что он не выстоит против нее, Аттолия отступила, забыв, что даже беззащитное существо может броситься в атаку.

Евгенидис сделал глубокий вдох и медленно шагнул вперед. Затем он кивнул в сторону Нахусереха, отдававшего приказы своим людям. Вор наклонился ближе к царице и сказал ей почти на ухо:

— Одним ходом превратить королеву в пешку, — прошептал он. — Это впечатляет. Надеюсь, когда он будет править твоей страной и говорить, что любит тебя, ты ему поверишь.

Он ожидал ее удара и успел откинуться назад. Ее рука только скользнула по щеке, не достигнув цели.

— По крайней мере, одной ложью меньше, — сказал Евгенидис.

Он открыл рот, добавить что-то еще, но Нахусерех подошел ближе, и она ударила снова, на этот раз в ухо крепко сжатым кулаком. Евгенидис отступил, поскользнулся в грязи и упал спиной на связанные руки. Его лицо исказилось от боли, он выгнулся, чтобы перенести вес с раненой руки и повернуться на бок. Она надеялась, что падение заставит его замолчать, но для надежности пнула еще раз. У нее не было ни малейшего желания выслушивать его возражения против брака с мидянином, но он мог оказаться страшно упрямым, когда наконец раскопал истину под горами лжи. Она подумала, неужели из одного упрямства он пытается сделать плохую ситуацию еще хуже?

— Он оскорбил вас? — спросил Нахусерех.

Аттолия обернулась.

— И не в первый раз, — сказала она, стирая с руки пятнышко грязи.

Она взяла мидийского посла под руку и ушла.

Глава 17

Евгенидис не заметил, кто помог ему подняться. Когда кто-то протолкнул железный ошейник ему под подбородок, он поднял голову и посмотрел в небо. Капли дождя стекали по его лицу, и он подумал, что боги наблюдают за ним. Ошейник сомкнулся с громким щелчком, и ключ повернули в замке. Послышался скрежет, когда цепь протянули через кольцо. Цепь дернули, и он машинально отклонился назад, чтобы сохранить равновесие. После резкого толчка он встал и пошел вместе с другими пленниками через грязную лужу, не видя перед собой ничего, кроме зияющей черной бездны, в которую он спускался все глубже с каждым шагом. Еще он видел царицу, танцующую в своем саду, и не мог думать ни о чем, кроме ее светло-зеленого платья с белыми цветами, в котором она смотрела, как ему отрубают руку. Боги, подумал он, как мне страшно. Боги, если вы не хотите спасти меня, заберите мой страх. Он споткнулся и упал на крутом подъеме.

Евгенидис упал лицом вниз, и грязные камешки впились ему в щеку. Цепь немного замедлила его падение, но не удержала на ногах, и оба пленника, скованные с ним, упали тоже. Они, по крайней мере, могли опереться на свои скованные руки и подняться на ноги самостоятельно. Руки Евгенидиса были примотаны к телу, а ноги, стремясь найти опору, только скользили по мокрой земле. Один из пленников поднялся на ноги, но сделал это слишком быстро. Евгенидис задохнулся, когда цепь стянула ошейник, и его вес заставил второго пленника снова опуститься вниз. Кто-то засмеялся в темноте под дождем. Пленник снова поднялся на ноги, но в этот раз наклонился и помог встать Евгенидису. Выпрямившись, Евгенидис встретился взглядом с Нахусерехом, которого эта ситуация, похоже, забавляла. Вспышка ослепительной ненависти обожгла вора. Если он и не обрел надежды, то, по крайней мере, снова мог мыслить ясно.