Меган Тернер – Королева Аттолии (страница 49)

– Оставьте его в покое, – велела она. – Он беседует с богами.

Слуги поклонились и исчезли, тихо перешептываясь. Аттолия понимала: весть о том, что Эвгенидес сошел с ума, просочится по всему дворцу, как вода по сухой почве. Аттолийцы не вкладывали большой веры в свою религию. Они по привычке ходили на храмовые праздники, ругались и клялись своими богами – вот, пожалуй, и всё.

Эвгенидес стоял на коленях у алтаря. Тело наливалось болью, в голове не осталось ни единой мысли. Солнечный свет за окном померк, темноту разгоняло лишь пламя свечи. Его плеча коснулась чья-то рука. Он поднял глаза и увидел Мойру.

– Чем я не угодил богам? Почему они предали меня, почему отдали Аттолии? – воззвал он.

Мойра покачала головой:

– Гефестия не присылает вестей.

– А бог воров? Чем я прогневал его, почему он меня не защитил? Разве мало даров я приносил на его алтарь? Почему я впал в немилость?

– Не могу сказать, Эвгенидес.

– Тогда я буду ждать. – Он снова прислонил голову к краю стола.

– Эвгенидес, – сказала Мойра. – Ты не можешь требовать явления Великой богини. Боги не отчитываются перед людьми.

– Могу, – отозвался Эвгенидес, не поднимая головы. – Могу требовать. И не важно, отзовется она или нет. Я все равно буду требовать. Я имею право делать то, что хочу, а не то, что приказывает какой-то бог.

– Эвгенидес, – предостерегла Мойра.

– Вы меня предали, – заявил Эвгенидес. – Предали Аттолии. Вы – боги Эддиса, и вы отдали меня в руки Аттолии и медийца. – Его рука скользнула по липкой крови на столе и снова сжалась в кулак. – Вы меня предали, и я хочу знать почему.

– Эвгенидес, так нельзя, – в третий раз предупредила Мойра.

– Можно! – заорал Эвгенидес, и окна в солярии разлетелись вдребезги, засверкав осколками битого стекла.

– Редко встречается человек, чьи боги отвечают ему, – сухо молвила Аттолия, когда по дворцу разнеслась весть о разбитых окнах солярия.

Каждая из бесчисленных стеклянных створок разлетелась сотнями осколков, они мелькали в воздухе и падали. Эвгенидес бросился на пол и закрыл голову руками. На него дождем сыпалось битое стекло. Он лежал и слушал, как звенят стекляшки по каменным плитам, как с тихой музыкой трутся они друг о друга. Ветер прекратился, стеклянный звон затих, но давление в комнате стало еще сильнее. Он чувствовал его барабанными перепонками. Его охватил ужас. Не просто страх, давно знакомый, а настоящая паника, как у зверя, загнанного в капкан, или у человека, попавшего в землетрясение, когда привычный мир ходит ходуном под ногами. В землетрясениях ему тоже доводилось бывать – раньше, в горах. Он глубоко вздохнул.

– Вы меня предали! – закричал он, но голос прозвучал глухо – мешали руки. Вспомнился медиец, внезапно появившийся на склоне горы. – Дважды! – взвыл он. – Вы предали меня дважды. Что для вас эти медийцы, почему вы им помогаете? Разве я не почитаю вас? Разве всю жизнь не приношу жертвы на ваши алтари?

– И веришь в нас всю свою жизнь? – послышался голос. Не голос даже, а просто перепады давления в ушах.

Эвгенидес содрогнулся. Нет, раньше не верил. Почти все его жертвы были просто обычаем, лишенным смысла ритуалом.

– Разве я оскорбил богов? – вопросил он в отчаянии, но через миг отчаяние сгорело в горниле ярости. – А если даже и оскорбил, – заорал он, почти не слыша собственных слов, – то почему я не упал? Ведь это проклятие всех воров, это их право – упасть и разбиться насмерть, а не… не… – Он скрестил руки на груди, спрятал увечную под здоровой, укрыл ее, не в силах продолжать.

– Кто ты такой, чтоб говорить с богами о правах? – Голос был все еще мягок.

Вокруг Эвгенидеса сгустилась тьма. Она давила, мешала дышать, и он уже ничего не чувствовал – только эту невыносимую тяжесть. Он – ничто, крошечная пылинка среди мириад таких же пылинок, и все они вместе… тоже ничто, всего лишь пыль. Одинокий, вдалеке от других, он попался на глаза богам, но все равно остался лишь пылью. Он с трудом набрал в грудь воздуха и прошептал:

– Разве я оскорбил богов?

– Нет, – произнес голос.

– Тогда за что? – всхлипнул он, крепче сжимая руку. Пузыри под манжетой болели, как вонзенные ножи. – За что?

Во тьме под закрытыми веками затрепетало багровое пламя. А когда оно угасло, тьма стала видением ночи, где под звездным небом чернел силуэт Священной горы в Эддисе. Над ней сероватым перышком клубился дым, едва заметный, чуть бледнее окружающего мрака. Дым стал светлее, звезды потускнели. Близился день. Вдруг, внезапно, вершина горы взорвалась, и снова вспыхнул огонь, он выхватил из тьмы нижнюю сторону густых туч пепла и дыма – огромных, шире, чем гора, шире, чем все долины Эддиса. На глазах у потрясенного Эвгенидеса по склонам разрушенной горы хлынул кипящий камень, и долины превратились в дымящиеся развалины. Городские дома падали один за другим, люди разбегались, женщина с маленьким ребенком металась в окружении языков пламени. Земля под ногами содрогнулась. На него надвигалась раскаленная докрасна стена расплавленной лавы, а он застыл как вкопанный и не мог шелохнуться. Кожа ощутила тепло, потом жар, потом пересохла, как бумага, и, казалось, вот-вот вспыхнет. Он вдохнул запах горящих волос, но все равно не мог сдвинуться с места. Крепко зажмурился, но глаза и без того были закрыты, и видение не исчезло. Отпрянул – и в спину врезались осколки битого стекла. Но он так и лежал на животе и не мог ни на дюйм отдалиться от нестерпимого жара. Магма надвигалась. Он кричал и кричал.

Аттолия сидела на троне и ждала. В зале было пусто, тишина звенела эхом. Всю ночь над дворцом собирались тучи, грохотал гром. Прождав несколько долгих часов, она встала, вышла из тронного зала, собрала неизбежную свиту из слуг и придворных, покинула дворец и верхом поскакала к храму новых богов. Должно быть, жрецов предупредили о ее приезде. Они встретили ее в пронаосе и молча встали в стороне, а она прошла через храм к алтарю. Подняла тяжелые золотые подсвечники, аккуратно поставила на места. Наклонила церемониальную чашу для подношений, стала слушать, как с музыкальным перезвоном катаются по металлическому дну золотые и серебряные диски с резными хвалами и молитвами. Снова прошлась по храму во всю длину. Внутри было холодно и пусто. Должно быть, боги пришельцев ушли вместе с самими пришельцами. Откуда ей знать? Она лишь видела, что здесь пусто, пусто, как в тронном зале, куда она вскоре и вернулась. Отослала придворных и слуг спать, а сама снова села на трон. Когда все стихло, склонила голову и заговорила с тьмой.

– Верни его мне, – говорила она, – и я возведу тебе алтарь на самой вершине городского акрополя и вокруг него выстрою храм, в котором тебя будут почитать, покуда стоит Аттолия.

Ответа не было. Она долго сидела и ждала.

– Эвгенидес, – окликнул его по имени голос тихий, как дождь, и прохладный, как вода. – Ничто из сотворенного смертными не длится долго, ничто из сотворенного богами не держится вечно. Понимаешь?

– Нет, – хрипло ответил Эвгенидес. Видение Священной горы постепенно померкло. Он по-прежнему лежал лицом вниз на полу солярия. Чувствовал, как вокруг сомкнулись каменные стены.

– Ты меня узнал? – спросил этот новый голос.

– Нет, – прошептал Эвгенидес.

– Ты однажды жертвовал на мой алтарь.

– Прости, богиня, я тебя не знаю.

Он был уверен только в одном: что с ним разговаривает богиня. Но какая – он так и не догадался. И не понимал, что она имеет в виду. Что он приносил ей жертвы много лет назад? Или что он принес жертву в ее честь всего один раз? Не сосчитать, скольким богам он приносил жертвы всего по одному разу. Всю свою жизнь он, проходя мимо небольших храмов или алтарей и в своей стране, и в Саунисе, и в Аттолии, оставлял богам мелкие подношения: то монетку, то фрукты, то пригоршню маслин, то какое-нибудь украшение, которое недавно украл и не намеревался оставлять себе. С недавних пор он стал приносить жертвы более вдумчиво, однако все равно не помнил большинства из них. Знал лишь, что всегда старался оставлять пожертвования во всех, какие встречались на пути, храмах и на алтарях водных богов, надеясь заслужить пощаду за давнюю непочтительность к Арактусу. Перед тем как ступить в обмелевшее русло реки, он принес на алтарь Арактуса особенно щедрую жертву, но та была не первой и не единственной, да и к тому же сейчас с ним говорила богиня. Богиня, которой он, к сожалению, уделял слишком мало внимания.

– Ты, наверное, думаешь, что раз я встала между тобой и Великой богиней, то все твои жертвы были напрасны? – насмешливо спросила она.

Эвгенидес ничего не ответил.

– Не оскорбляй одну силу, чтобы заслужить милость другой. Твой покровитель – бог воров, но запомни: ни один из богов не наделен всемогуществом, даже Великая богиня.

Она долго молчала. Так долго, что Эвгенидес даже подумал, что она ушла. Ему захотелось поднять голову, посмотреть, что будет дальше и будет ли что-нибудь вообще. Наконец она снова заговорила:

– Маленький вор! Что ты отдал бы, чтоб вернуть свою руку?

Эвгенидес чуть было не поднял голову.

– О нет, – сказала богиня. – Это не в моих силах и даже не в силах Великой богини. Что сделано, то сделано, и даже боги не могут этого изменить. Но если бы руку было можно вернуть, что бы ты за это отдал? Зрение? – Голос умолк, и Эвгенидес вспомнил, как умолял Галена, дворцового лекаря, говорил, что хочет умереть раньше, чем ослепнет. – Свободу? – продолжала богиня. – Разум? Подумай хорошенько, Эвгенидес, прежде чем задавать вопросы богам. Тебе еще есть что терять. Очень многое.