Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 6)

Оказывается, компьютеры особенно хороши в задачах, которые кажутся нам, людям, самыми сложными: в зубодробительных уравнениях, сложных логических пропозициях и тому подобных абстрактных конструкциях. Самое трудное для искусственного интеллекта – это задачи, связанные с сенсорным восприятием и моторными навыками, которые мы осуществляем неосознанно: ходьба, питье из кружки, зрение, наблюдение за окружающим миром. Сегодня, когда машины бьют рекорд за рекордом в чисто интеллектуальных задачах, мы утешаемся тем, что убеждаем себя: настоящее сознание включает эмоции, восприятие, способность чувствовать и переживать, то есть все то, что мы разделяем с животными.

Если бы на свете существовали боги, они посмеялись бы над нашей непоследовательностью. На протяжении веков мы отказывали животным в сознании, потому что они не демонстрировали признаков высшей мыслительной деятельности. (Дарвин утверждал, что, несмотря на наше низкое происхождение, мы, люди, наделены «божественным разумом», отличающим нас от прочих животных.) Еще в 1950-е научный консенсус состоял в том, что шимпанзе, с которыми мы разделяем почти 99 % ДНК, не обладают сознанием. Когда Джейн Гудолл начала работать с танзанийскими шимпанзе, ее издатели были шокированы и возмущены тем, что в своих докладах она приписывала животным внутреннюю жизнь и использовала по отношению к ним «человеческие» местоимения. Перед публикацией редактор тщательно вычистил все неподобающие выражения: вместо «он» или «она» о животном следовало писать «оно», а вместо «кто-то из них» – «одно из них». По словам Гудолл, ей эта политика никогда не казалась убедительной. Даже ее преподаватели из Кембриджа не смогли разубедить ее в том, что она наблюдала собственными глазами. «В детстве у меня был чудесный учитель, который показал мне, что они неправы, – это была моя собака, – сказала как-то Гудолл. – Невозможно иметь друга и собрата в собаке, кошке, птице, корове – назовите здесь кого угодно – и при этом не понимать, что мы не единственные существа, наделенные личностью, разумом и эмоциями».

Мне бы хотелось верить, что Гудолл права: мы можем доверять своей интуиции, и только человеческая гордыня или добровольная слепота заставляют нас игнорировать вещи, которые мы видим собственными глазами. Возможно, мыслить о жизни в чисто абстрактных терминах опасно. Декарт, гений Нового времени, пришел к выводу, что животные – это машины. Но вот его племянница Катрин пишет другу о соловье, который год от года возвращается к ней под окно, демонстрируя незаурядный ум: «При всем уважении к моему дяде, эта птичка способна к суждению».

Хотя метафора компьютера должна была освободить нас от метафизического понятия души и всего запутанного наследия дуалистической традиции, противопоставлявшей разум и тело, ей не удалось полностью уничтожить различение res extensa и res cogitans, которое Декарт ввел в философию. Вопреки тому, что кибернетики постарались вычистить из своей дисциплины любой намек на субъективность, душа то и дело вновь проскальзывает в наши рассуждения о разуме. Распространенное представление о том, что разум – это «софт», запущенный на «железе» мозга, само по себе пример того же дуалистического мышления. Согласно этой теории, материя мозга – это физическая основа (вроде жесткого диска компьютера), где происходит вся грубая механическая работа. Разум же – это информационная система: алгоритм, набор инструкций, осуществляющихся через работу «железа», своего рода структурное качество мозга. Сторонники этой метафоры любят указывать, что она вполне материалистична: разум не может существовать вне мозга, он привязан к чему-то физическому – и им же производится. Однако эта метафора так популярна скорее потому, что возвращает картезианское допущение, будто разум – это нечто, не сводящееся к физической реальности. Философ Хилари Патнэм как-то высказался о метафоре «разум-как-программное-обеспечение» с самодовольством человека, придумавшего, как и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. «Мы получили то, что всегда хотели: автономную ментальную жизнь, – пишет он в статье „Философия и наша ментальная жизнь“. – И для этого нам не требуются никакие тайны, никакие сверхъестественные силы, никакой elan vital»[12].

Возможно, мы запрограммированы на то, чтобы рассматривать наш разум как нечто отдельное от тела. Британский философ Дэвид Папино утверждал: все мы обладаем «интуицией отдельности» – сильным и, вероятно, врожденным ощущением, что наш разум не вполне принадлежит физической реальности, выходит за ее рамки. Это представление часто проявляет себя косвенно, на уровне языка. Даже философы и нейробиологи, которые исповедуют самые жесткие и редукционистские формы физикализма, часто используют терминологию, не соответствующую их взглядам. Они говорят о том, как мозг «порождает», «генерирует» или «производит» сознание, будто это некая субстанция, отдельная от мозга, как дым отделен от огня. «Если бы они и правда верили, что состояния сознания – то же, что состояния мозга, – пишет Папино, – то не говорили бы, что одно из них „порождает“ или „производит“ другое либо что одно „сопровождает“ другое или „коррелирует“ с ним».

И если бы речь шла только о нейробиологах… Помоги Бог нам всем – запутавшимся в мертвых метафорах, по-прежнему поминающим душу в ежедневных разговорах. Ницше был прав: мы не избавились от Бога, ведь мы до сих пор верим в грамматику.

Я рассказала об Айбо всего нескольким друзьям. Когда я упоминаю его, люди выглядят озадаченными или принимают все за какую-то шутку. Однажды я ужинала с друзьями с другого конца города. У них пятеро детей и собака, и их дом всегда полон музыки, игрушек и еды – идиллическая картинка, «полная чаша», рождественская сцена из Диккенса. Когда я упомянула собаку, отец семейства отреагировал типичным, по моим наблюдениям, образом: спросил, какая от нее польза. Это для безопасности? Вроде камеры наблюдения? Такая фиксация на утилитарных функциях удивляла. Никто обычно не спрашивает, «зачем» нам кошка или собака.

Когда я ответила, что пес составляет мне компанию, он закатил глаза.

«Насколько депрессивным надо быть, чтобы искать компанию робота?»

«Они очень популярны в Японии», – ответила я.

«Еще бы! – откликнулся он. – Самая депрессивная культура в мире».

Я спросила, что он имеет в виду.

Мой друг пожал плечами. «Это вымирающая культура». Он читал в какой-то статье, что кто-то предложил использовать роботов как сиделок, чтобы те заботились о стремительно стареющем японском населении. Рассказал об этом как-то торопливо, а потом поспешил сменить тему.

Позже я поняла, что он имел в виду падающий уровень рождаемости в Японии. Во многих медиа действительно публиковались истории о том, что среди бездетных японских пар бешеной популярностью пользуются дети-роботы. Наверное, он постеснялся пересказывать эти истории, разговаривая с бездетной женщиной, которая (как он, видимо, считал) нездоровым образом привязалась к роботу – как иные бездетные пары, бывает, фетишизируют своих питомцев. На протяжении нескольких недель я мысленно возвращалась к этому разговору. Почему он отреагировал так резко, будто защищаясь? Видимо, сама идея собаки-робота вызвала у него приступ какой-то первобытной тревоги за его собственную человеческую исключительность.

О Японии часто говорят, что эта страна так и осталась нерасколдованной. Синтоизм, буддизм и конфуцианство не проводят различия между разумом и материей, и многие вещи, которые считаются на Западе неодушевленными, здесь в какой-то степени остаются живыми. У японских швей принято устраивать «похороны» для затупившихся игл – их втыкают в кубики тофу и пускают вплавь по реке. Рыбаки когда-то проводили похожие ритуалы со своими крючками. Даже в наши дни, когда какая-то вещь выходит из строя после долгого использования, ее часто относят в храм или святое место, чтобы над ней провели куё – ритуал очищения, который обычно проводится на похоронах. В Токио можно встретить каменные памятники, отмечающие места массового захоронения вееров, стеклянных глаз или лопнувших струн от музыкальных инструментов.

Некоторые критики технологии объясняли открытость японцев к роботам именно этими онтологическими представлениями. Если камень или веер могут быть живыми, почему не может быть живой машина? Несколько лет назад, когда Sony приостановила выпуск Айбо и старые модели стало невозможно отремонтировать, вышедших из строя собак относили в буддийские храмы и проводили по ним поминальные службы. Священнослужитель, проводивший такие ритуалы, сказал одному журналисту: «У всех вещей есть немного души».

Метафоры обычно выходят из употребления, когда перестают адекватно описывать реальность. Но иногда бывает иначе: вместо того чтобы исчезнуть, метафора вынуждает нас переопределить сам объект. Так вышло, например, с элиминативистами – философами, которые в принципе отрицают существование сознания. Если компьютеры могут оперировать информацией без какой-либо «внутренней жизни», значит, можем и мы. По мнению этих мыслителей, не существует никакой «трудной проблемы сознания», потому что внутреннего опыта, который с помощью этой проблемы пытаются объяснить, тоже не существует. Философ Гален Стросон называл эту гипотезу «грандиозным отрицанием очевидного» и заявлял, что это самое абсурдное заключение, сделанное за всю историю философской мысли, – хотя с этим заключением согласились многие заметные мыслители. Самый яркий из них – Дэниел Деннет. Он настаивает, что разум – это иллюзия. Деннет пренебрежительно называл веру во внутренний опыт «картезианским театром». При этом он ссылался на распространенное заблуждение, опять же восходящее к Декарту: в мозге «сидит» воспринимающее существо, своего рода гомункул, который наблюдает за внешним миром через образы, полученные от органов чувств (как бы спроецированные на киноэкран), и принимает на основании этих наблюдений решения о дальнейших действиях. Проблемы с этой аналогией становятся понятны, если обратиться к нейробиологии: раз у меня в голове сидит гомункул, значит у него в голове тоже должен быть (поскольку он способен воспринимать окружающее) такой же гомункул, только меньше, и так далее до бесконечности.