Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 33)

Провожая меня до дверей, моя знакомая спросила, может ли она рассказать мне об одном своем сне. Мы стояли перед входом в ее дом. Со стороны озера надвигались грозовые тучи, двор и соседние улицы были залиты желтоватым светом, как это бывает перед штормом. Я ответила: конечно, мне хочется послушать про твой сон. «Сон» – так выразилась моя знакомая, но оказалось, что, скорее, это было виде́ние. Через год, сказала она, произойдет катастрофическое событие мирового масштаба, которое кардинально изменит нашу жизнь. Оно начнется в декабре или январе и затронет весь мир, но Соединенные Штаты окажутся в числе наиболее пострадавших. Наибольший ущерб понесут южная часть страны и прибрежные города. Она еще какое-то время рассказывала об этом пророчестве, пока мы стояли под набиравшим силу штормом. В том, как она описывала свое видение, было что-то странное – ее рассказ был одновременно до ужаса конкретным и раздражающе расплывчатым и к тому же не выдержал дальнейших вопросов с моей стороны. Моя знакомая не сумела ответить, будет эта катастрофа природной или рукотворной; сказала только, что она потрясет самые основы нашего общества и изменит ход истории.

Вернувшись домой, я рассказала об этом видении мужу. Он согласился, что оно не было особенно загадочным и даже не свидетельствовало о богатой фантазии. ООН только что опубликовала доклад об изменении климата, и выводы были неутешительными; в тот период перспективу глобального уничтожения биосферы обсуждали все кому не лень. Но все же я еще долго продолжала думать о пророчестве своей знакомой. В прорицаниях, в их прямолинейности, во властности, с которой их изрекают, есть какая-то соблазнительная однозначность. Несмотря на весь мой скептицизм, мне казалось, что я должна ей довериться. Я узнала в этом импульсе порыв, знакомый мне из моих религиозных лет, головокружение веры – хотя, может быть, подобные откровения стали еще притягательнее в век информационных технологий. На фоне тягот гражданской ответственности в эпоху переизбытка информации – необходимости бесконечно взвешивать мнения, проверять источники, гуглить сведения об авторах – возможность отдаться чистой вере, не требующей никаких подтверждений, должна казаться освобождением.

Попытки вновь заколдовать мир – это не просто восстановление того, что существовало в прошлом. Как отмечает философ Чарльз Тейлор, современный человек, участвующий в мистических ритуалах, ведет и чувствует себя совсем не так, как человек Средневековья или античности, когда в подобных обрядах участвовали все. Даже самые мракобесные суеверия нашей эпохи отчетливо современны: на них лежит печать расколдованного мира. Панпсихизм, несомненно, отвечает стремлению сбежать из отчуждающей современности и вновь слиться с единством Вселенной. Но стоит задаться вопросом: что значит околдовывать или одушевлять объекты в мире, который необратимо изменился под влиянием технологий? Что значит жажда быть «в контакте» с миром и «делиться» своими переживаниями, если сами эти термины были присвоены корпоративными гигантами – владельцами популярных соцсетей?

Хотя теория интегрированной информации основывается на давно известных аналогиях между мозгом и цифровыми технологиями, остается неясным, допускает ли она возможность машинного сознания. Ранние критики ТИИ указывали, что системы глубокого обучения, такие как Watson от IBM и визуальные алгоритмы Google, имеют ненулевые значения фи – того самого порогового показателя, отмечающего начало феноменального опыта. Однако не похоже, чтобы они обладали сознанием. Кох недавно прокомментировал этот вопрос в своей книге «Ощущение самой жизни». ТИИ, пишет он, не требует, чтобы сознание было присуще только органическим формам жизни, – он не поддерживает, по его выражению, «углеродный шовинизм». Система, отвечающая минимальным требованиям интегрированной информации, в принципе может стать сознательной, неважно, сделана она из кремния или мозговой ткани. Проблема, по его мнению, состоит в том, что устройство большинства цифровых компьютеров не позволяет достичь высокого уровня интеграции: оно допускает лишь редкие и фрагментарные связи. Проблема здесь не в нехватке вычислительной мощности или необходимости разрабатывать более современное программное обеспечение. Цифровая структура – основа современных компьютерных технологий; чтобы создать машину, способную к высокой интеграции и, следовательно, к возникновению сознания, придется, по сути, изобретать компьютер с нуля.

Тем не менее система, способная к такой интеграции, существует прямо сейчас: это интернет. Если сосчитать все проводники во всех подключенных к сети компьютерах мира, их количество значительно превысит число синапсов в головном мозге. Можно сказать, что она в значительной степени интегрирована, поскольку информация в интернете производится коллективно и одновременно из множества различных источников. Когда интервьюер из журнала Wired спросил Коха, обладает ли интернет сознанием, тот, как ни удивительно, признал, что, по ТИИ, «интернет должен ощущать, что он существует», хотя нельзя утверждать, что это внутреннее переживание хоть сколько-то приближается к сложности человеческого сознания. Трудно об этом судить, сказал Кох, учитывая, что не все компьютеры работают и подключены к сети в одно и то же время.

Одна из центральных проблем панпсихизма – «проблема комбинации». Это вопрос о том, почему масштабные системы, складывающиеся из меньших по объему сознательных систем, обладают целостным сознанием. Если у нейронов есть сознание – а согласно Коху, у них достаточно фи для «крошечной искры опыта», – и мой мозг состоит из миллиардов нейронов, то почему у меня только один разум, а не миллиарды? Ответ Коха заключается в том, что система может быть сознательной только до тех пор, пока не включена в другую систему с более высоким уровнем интеграции. Если отдельные нейроны, выращенные в чашке Петри, могут быть сознательными, то нейроны в настоящем мозге – нет, потому что они включены в более высокоинтегрированную систему. Дело не только в том, что мозг больше нейрона, а в том, что уровень интеграции у мозга выше. Вот почему человек обладает сознанием, а общество в целом – нет. Хотя общество – это более крупная по объему система, уровень интеграции у нее ниже, чем у человеческого мозга, поэтому люди не поглощаются коллективным сознанием, как это происходит с нейронами.

Неоспоримо, однако, что общество становится все более интегрированным. Гофф недавно заметил, что если ТИИ верна, то рост социальных связей – это серьезная угроза нашему существованию. Если предположить, что интернет достигнет той точки, когда информация в нем станет более интегрированной, чем в человеческом мозге, он обретет сознание, а мы будем поглощены коллективным разумом. «Человеческий мозг перестанет быть сознателен сам по себе, – пишет Гофф, – и вместо этого станет всего лишь винтиком в функционировании сверхсущества, каким является общество со всеми его связями, обеспеченными интернетом». Гофф сравнивает этот сценарий с пророчествами Пьера Тейяра де Шардена, французского священника-иезуита, который, как мы помним, предсказывал пришествие «точки Омега» и послужил вдохновителем некоторых аспектов трансгуманизма. Когда человечество будет в достаточной степени связано друг с другом посредством информационных технологий, предсказывал Тейяр, мы все сольемся в единый вселенский разум – ноосферу – и начнется Царствие Небесное, обещанное Христом.

Это уже происходит, хотя пока почти незаметно. Однако в периоды, когда я проводила в интернете слишком много времени, я чувствовала, как меня затягивает водоворот. Особенно это заметно по скорости, с которой идеи становятся вирусными, обрушиваются лавинами на социальные платформы, – и пользователи, которые ими делятся, начинают казаться не столько сознательными субъектами, сколько хостами, сетевыми узлами в огромном мозге. Я замечаю это и в том, как быстро складывается консенсус, как быстро формируются, а потом становятся железобетонными мнения по поводу свежих новостей – будто в коллективном сознании кристаллизуется та или иная мысль. Есть термины, пытающиеся описать это единение, – «разум улья», «групповое мышление», хотя они не очень точно передают ощущение, о котором я говорю и которое ярче всего проявляется на уровне отдельного человека. Мы больше склонны замечать его в других, чем в себе самих: в друзьях, чье чувство юмора превращается в набор ходячих шуток и выражений из социальных сетей, в членах семьи, которые начинают говорить одинаковыми голосами сетевых инфлюенсеров. Хотя бывают моменты, когда я осознаю, насколько размыты мои собственные границы, и меня охватывает подозрение, что я не столько формирую новые мнения, сколько усваиваю их, что все мои предпочтения можно предсказать и свести к определенному типу, что душа – это не более чем набор данных. Не знаю, как точно охарактеризовать такое положение вещей, но оно точно не похоже на Царствие Небесное.

10

В своем эссе 2019 года Дэвид Чалмерс вспоминает, что, когда он учился в аспирантуре, по университету ходила такая остро́та: «Все начинают как материалисты, затем становятся дуалистами, потом панпсихистами, а заканчивают идеалистами». Хотя Чалмерс не знает точно, откуда взялся этот трюизм, он пишет, что его логика более или менее интуитивно понятна. Вначале человек впечатлен успехами науки и ее способностью свести все к причинно-следственным механизмам. Затем, когда становится ясно, что материализм не может объяснить феномен сознания, более привлекательным становится дуализм. Громоздкий и не особенно убедительный дуализм сменяется мыслью о том, что материя как таковая непостижима, – на сцену выходит панпсихизм. Доведя каждую из этих схем до логического конца и не удовлетворившись получившимися выводами, «человек приходит к мысли, что нет оснований верить во что-то за пределами сознания и что физический мир полностью состоит из сознания». Это и есть идеализм.