Меган О’Гиблин – Бог, человек, животное, машина. Поиски смысла в расколдованном мире (страница 30)

Это был наивный вопрос, и мне было неловко на него отвечать. Такие аргументы, сказала я, исходят из неправильного понимания того, что такое вероятность. Если на протяжении бесконечного количества дней высыпать бесконечное количество коробок с алфавитным завтраком в бесконечное множество тарелок, однажды буквы действительно сложатся в эти самые слова.

На этом месте моя мать в голос рассмеялась. «Ты ведь не можешь всерьез в это верить», – сказала она.

Я ответила, что это вопрос не веры, а правильного понимания статистической механики. Но все же, пока я говорила, что-то во мне тихо запротестовало. Какой-то голос твердил: нет, из случайных букв не сложится связное послание, сколько бы раз их ни насыпа́ли, и бесконечное число шимпанзе, стучащих по бесконечному числу печатных машинок, тоже никогда не сумели бы написать «Гамлета» – осмысленный порядок такого масштаба не может быть делом случая, за ним должно стоять что-то большее: сознание, намерение.

В какой-то момент той осенью граница между этими космологическими вопросами и моей личной жизнью начала стираться. Абстрактные научные проблемы, которые я не могла объяснить, – порядок, закономерность, совпадения – начали появляться в моей жизни в виде паттернов и удвоений, того, что люди, достигшие совершеннолетия на рубеже тысячелетий, называют сбоями в Матрице. Я дважды в день сталкивалась с одним и тем же незнакомцем или обнаруживала, что напротив меня в поезде сидит тот же человек, который ехал напротив меня на совсем другом поезде несколько часов назад. Если вы пользуетесь общественным транспортом каждый день, как это делала я, такие вещи неизбежно случаются, но со мной они происходили слишком часто для простых совпадений.

Однажды я шла к автобусной остановке по своему обычному маршруту и, подняв голову, увидела на противоположной стороне улицы церковь, которую раньше не замечала – или которой там раньше не было. Я ходила по этой улице каждый день в течение как минимум года; быть такого не могло, чтобы я только сейчас обратила на нее внимание. Перейдя улицу, я поняла, что на самом деле это не церковь, а фасад церкви – только передняя стена с колокольней и маленькой деревянной дверью. Оконные проемы пустовали, так что можно было увидеть деревья прямо за стеной. Табличка на стене гласила: здание было уничтожено сорок лет назад во время пожара. Теперь здесь открыли арт-пространство. За фасадом, там, где должен был находиться алтарь, располагался обнесенный забором сад, над которым висело державшееся на проволоке распятие, собранное из машинных деталей.

Тут стоит отметить, что в те годы мой контакт с реальностью отнюдь не был прямым и непосредственным: на него влияло множество самых разнообразных средств. Алкоголь превратился из способа расслабиться в объект зависимости, а учитывая, сколько таблеток мне приходилось глотать, чтобы справиться с похмельем и тягой выпить, в трезвом виде я проводила все меньше и меньше времени. Моя жизнь начинала походить на роман Кафки, превращаясь в бесконечную череду абсурдных сюжетов и подозрительных совпадений, о значении которых мне оставалось лишь догадываться. Догадки же мои становились все более бредовыми и солипсистскими, главную роль в них играли «сбои в матрице», повторения и растущая убежденность, что некоторые люди в моей жизни были не сознательными существами, а теми, кого в игровой терминологии называют NPC – неигровыми персонажами. Я начала ходить к остановке другим путем, чтобы не сталкиваться с церковью и механическим Христом. В конце концов паранойя усилилась настолько, что я стала выходить из квартиры только на работу. А потом перестала ходить и туда.

По ряду сложных и запутанных причин мне часто приходилось с тревогой вспоминать об этом периоде. Во-первых, у меня в семье были случаи психических расстройств, а в то время я как раз приближалась к возрасту, когда обычно проявляются такие заболевания. Но, учитывая, что это был разовый и ни на что не похожий опыт, я пришла к другому выводу. Хорошо известно, что хроническое злоупотребление психоактивными веществами может привести к когнитивным расстройствам, которые по симптомам неотличимы от психоза. В мозге у психиатрических пациентов обнаруживаются те же отклонения – угнетение нервных центров, дефицит тиамина, – что и у алкоголиков. Если говорить более прямолинейно, паранойя, навязчивые идеи и галлюцинации – это просто итог химических экспериментов над собственным телом. Самым убедительным для меня доказательством этой гипотезы стало то, что конец моим бредовым идеям пришел примерно тогда, когда я распрощалась с выпивкой. В том же году я прошла стационарное лечение от алкоголизма, после чего полностью отказалась от алкоголя и наркотиков и моя психика быстро пришла в равновесие.

Такое редукционистское объяснение, сводящее всю историю к простым физиологическим причинам, для меня не характерно; были моменты, когда я сомневалась в его пуленепробиваемой логике. Теории, подобные гипотезе Бострома, лишают человека почвы под ногами – настолько, что даже сейчас я не могу рассматривать их сколько-нибудь серьезно, не начиная сомневаться в самих основаниях реальности. Но если довести эту идею до логического завершения, получится, что мысли могут свести человека с ума, – возмутительная пощечина современной психиатрии и, возможно, самому физикализму, который настаивает, что все многообразие человеческого поведения можно объяснить химическим дисбалансом и ошибками в работе синапсов. Наивно ли наделять разум такой властью над телом? Только ли в русских романах философские идеи сводят людей с ума? Почему единственным приемлемым объяснением для навязчивых состояний считается дисбаланс нейромедиаторов или угнетение нервных центров? Разве идеи не могли довести меня до такого состояния?

Метонимия

9

Вы покидаете симуляцию и оказываетесь в другой симуляции. Вы просыпаетесь и приступаете к повседневным делам, не сознавая, что находитесь в очередном сне. Ложные пробуждения – реальное явление, но они также могут служить метафорой, напоминающей о том, как легко нас обмануть и убедить, что сон закончился. Учитывая, с какой частотой и упорством научные и технологические нарративы возвращаются к религиозным мифам, возникает соблазн сделать вывод: Просвещение само по себе было ложным пробуждением, попыткой убедить себя в том, что мы оставили грезу о заколдованном мире позади, тогда как на самом деле так и не освободились от сновидений. Часто такие откаты объясняются психологически. Возвращение к заколдованному миру – это форма принятия желаемого за действительное, слабость, которая сохраняется среди тех, кто оказался не в силах проглотить горькую пилюлю материализма. Так, например, думал Вебер; он писал, что бессмысленность расколдованного мира приведет к формированию общества, «охваченного бесконечными поисками абсолютного опыта и духовной целостности».

Альтернативное объяснение гласит, что в нашем «расколдованном» мировоззрении есть что-то логически неудовлетворительное, а может быть, и фундаментально ошибочное – признак того, что в самом сердце научного материализма есть слабое место. В конце концов, Декарт, стоявший у истоков Нового времени, основывал свои рассуждения вовсе не на эмпирических доказательствах. Никто никогда не доказывал, что разум не является частью мира или что Вселенная полностью пассивна и механистична. Современный материализм был философским проектом, мысленным экспериментом, который пришел в голову дремлющему у камина интеллектуалу. Хотя эта философия крайне успешно описывала и предсказывала поведение объектов физического мира, ее неспособность объяснить сознание и внутреннюю природу материи заставила ряд современных мыслителей вернуться к альтернативной философии, которая с самого начала вступала с ней в спор.

Одним из первых критиков философии Декарта была Энн Конвей, английская виконтесса XVII века, написавшая трактат о проблеме тела и разума. Учителем Конвей с юных лет был философ Генри Мор – он познакомил ее с Декартом, Гоббсом и Спинозой. Их выводы показались ей неудовлетворительными. Дуализм был плохим решением проблемы, потому что не объяснял, как именно нематериальный дух взаимодействует с физическим телом (на это Декарту прямым текстом указывала другая женщина, принцесса Елизавета Богемская, состоявшая с ним в переписке). Поэтому неизбежным выводом из философии Декарта, поняла Конвей, был механицизм. Если душа действительно нематериальна и никак не связана с телом, она становится лишней. В итоге получался чистый гоббсовский материализм, который Конвей считала таким же неубедительным, поскольку он не мог объяснить существование внутренней жизни. Как может живое тело состоять из мертвой материи?

В своем трактате «Принципы древнейшей и современной философии» Конвей предложила иную метафизику. В мире существует только одна субстанция, утверждала она, и эта субстанция содержит в себе как дух, так и материю. Все вещи, от камней и деревьев до животных и людей, состоят из этой «смешанной» субстанции, а значит, все существующее одушевлено. Не было значительной разницы между камнем и человеком, телом и разумом – как говорила Конвей, «дух и тело едины». Онтология Конвей была по сути своей теологична. Ее идеи, сложившиеся под сильным влиянием каббалистической литературы и платонизма, часто излагались языком христианского богословия. Бог, по ее мнению, не мог создать неодушевленную материю, поскольку сам был духом; там, где нет духа, нет и Бога, и неодушевленная материя просто не могла бы существовать – она была бы «не-существом, иначе фикцией». Ее трактат, первый философский труд, опубликованный женщиной, стал и одной из первых современных версий панпсихизма – идеи о том, что сознание есть неотъемлемая часть природного мира. Этот трактат был в числе трудов, вдохновивших Лейбница на его собственный, более известный в наши дни, вариант панпсихизма. В своей «Монадологии» Лейбниц, как и Конвей, попытался решить проблему тела и разума, предположив, что мир состоит из элементарных частиц-монад, которые «наделены восприятием и влечением». Все, что мы называем материей, на самом фундаментальном уровне обладает сознанием.