Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 9)
Однажды, после открытия выставки на Тэлбот-стрит, мы всей компанией пошли поужинать в суши-бар, и Киран чуть не довел одну девушку до слез. Эта девушка стажировалась в галерее, только что переехала в Дублин из Кракова и явно была по уши влюблена в Кирана. Она была моложе меня, лет девятнадцати, – густая копна чистых блестящих волос, большие тревожные глаза – и весь вечер не сводила с него взгляда.
Такое случалось постоянно. Обычно меня это почти не беспокоило, потому что сам он никогда ничего не замечал. Мне было непривычно встречаться с настолько очевидно привлекательным мужчиной. На людях я то по-детски радовалась своей удаче, то начинала бояться, что на нашу нелепую пару смотрят с недоумением.
В конце ужина Киран расплачивался по счету и говорил всем, кто сколько должен. Стажерке не хватило нескольких евро.
– С тебя пятнадцать, – повторял он. – Столько ты потратила вместе с пивом.
– Извини, я… Я…
Он рассмеялся, словно в изумлении.
– Я просто не понимаю, зачем заказывать еду и пиво на пятнадцать евро, если у тебя их нет.
Наш конец стола повернулся к ним.
– Вот, возьми, – сказал ее начальник из галереи. Он перегнулся через стол, бросил купюру и странно посмотрел на Кирана.
Перед Рождеством, в мой последний вечер в городе, Киран сводил меня во французский ресторан. Мы ели стейки с кровью и пили дорогое красное вино. Он был вежлив с официантом, сделал заказ за нас обоих, и я почувствовала себя маленькой, защищенной и счастливой. Мы обсуждали плохие выставки, на которых побывали вдвоем, смеялись над художниками и их непомерными амбициями, их жалкими бейсболками с сеткой и модными тренировочными костюмами, для которых они были слишком стары.
Его губы слегка окрасились от вина, и он казался мне невероятно сексуальным, совершенно открытым и живым. От его обычных сдержанности и раздражительности не осталось и следа. Когда мы уходили, я отодвинула свой стул от стола, а он шагнул мне за спину, чтобы помочь мне надеть пальто, и наклонился меня поцеловать. Я подумала, что весь ресторан видит нас такими, какие мы есть и впредь будем всегда – двумя молодыми, интересными, красивыми людьми в начале совместной жизни. Уходя, я оглянулась на другие пары и увидела, что была права – на нас действительно смотрели.
Две пожилые дамы покровительственно улыбнулись нам, когда мы проходили мимо них. Женская половина дорого одетой и тщательно ухоженной пары посмотрела на нас с неопределенным выражением. Я раскраснелась, голова у меня кружилась от гордости: у нас все по-настоящему, наши проблемы неважны и говорят лишь о том, что мы живем полной и настоящей жизнью.
Киран проводил меня до набережной Иден, и мы остановились в тени банковских зданий, тянущихся вдоль реки. Он взял мои ладони в свои, поцеловал мои уши и согрел их теплым дыханием. Когда подошел автобус, он достал из сумки маленькую голубую коробочку и протянул мне.
– Вот твой подарок, – сказал он, наклонился и, по-кошачьи потершись мягкой щекой о мою щеку, поцеловал меня в лоб. – Я люблю тебя.
Меня наполнил глубокий покой – значит, я не сошла с ума. Мы посмотрели друг на друга, снова поцеловались, посмеялись над серьезными лицами друг друга и в последний раз обнялись.
Я забралась в автобус и нашла место подальше от других пассажиров. Мне хотелось побыть одной и разобраться в своих чувствах, детально изучить их одно за другим. Я не удержалась и открыла коробочку. Внутри оказался сложенный листок бумаги с надписью:
Под запиской лежала изящная антикварная брошь из янтаря. Я сжала ее в ладони и зажмурилась. Мне показалось, что камень излучает тепло и бьется, как живой. Три часа спустя, когда мы въехали в Уотерфорд, я еще держала брошь в руке и, как всегда при виде приближающихся огней родного города, на глаза навернулись слезы.
На прошлой неделе я читала книгу и пила кофе в кафе в ожидании своего поезда. Был ясный вечер, солнце только что зашло, когда внезапно налетела сильнейшая гроза. Официанты пересадили нас всех под большую маркизу в глубине террасы, подальше от дождя. Я, какая-то деловая дама лет пятидесяти и два равнодушных пожилых мужчины сидели и смотрели на грозу. При каждом всполохе деловая дама испуганно подносила ладонь к густо накрашенному красному рту. Я с ленивым интересом наблюдала за ней и за вспышками молний, когда в кафе вбежала смеющаяся молодая пара с младенцем в коляске.
Они были очень красивые и очень мокрые. Женщина согнулась пополам от хохота, держась за живот, ее муж положил ладонь ей на плечо и нежно погладил по спине. Оба с широкими изумленными улыбками оглянулись на нас. «Глядите, какой ливень! – казалось, говорили их улыбки. – Глядите, как мы промокли!» Даже устроившись за столом и усадив младенца на колени, они каждые несколько минут начинали трястись от смеха.
От этой картины мне стало так одиноко. Мне вспомнилось (но лишь смутно, сквозь пелену) то, что сейчас испытывали они; вспомнилось, что влюбленность придает ценность любому пустяку. Промочивший вас дождь из мелкой неприятности превращается в повод для смеха. И даже потом, когда они просто ели сэндвичи и пили кофе, их счастье ошеломляло. Я успела забыть, что любовь на такое способна. Я завидовала им, радовалась за них и боялась за себя. В одиночку придать сэндвичу и чашке кофе под дождем волшебное очарование было невозможно.
Мне вспомнились времена, когда Киран будил меня по утрам и спрашивал, чем мы займемся днем. Я говорила: «М-м-м, не знаю, вечером можно посмотреть кино или сходить в галерею». А он говорил: «Или давай просто купим яблок и погуляем».
Это стало нашей традицией, ради которой мне не терпелось вылезти из постели. Мы шли в центр, заходили в пафосное кафе при супермаркете на Джордж-стрит и, встав у прилавка, выпивали пару стаканов воды из-под крана под раздраженным взглядом официанта. Потом мы покупали (или иногда, если хотелось острых ощущений, воровали) два яблока. Мы подолгу выбирали их, сравнивали, оценивали по размеру и запаху. Потом мы уходили и четыре-пять часов гуляли по городу, просто болтая и глазея по сторонам. Да, по пути мы, конечно, могли зайти в галерею, благотворительный магазин или кофейню, но главное было не в этом.
Главное было просто купить яблоки и погулять, вот и все. Этого было больше чем достаточно.
Рождество 2012. Уотерфорд
1
Автобус прибыл почти в три часа ночи, а до дома моей матери оставалось еще несколько миль.
С тех пор как они с папой развелись, когда я была маленькой, мама жила в пригороде, в Баллинакил-Даунс. Через восемь лет, когда мне было почти четырнадцать, с ней поселился ее второй муж Стиофан. До знакомства со Стиофаном, школьным учителем и популяризатором ирландского языка, маму звали Килин, но потом она отказалась от англицизированной версии своего имени в пользу исконно ирландского имени Куилин и стала выходить из себя, если ее называли по-старому.
Со стороны могло показаться, что мама, заполучившая высокого, брутального нового мужа и отправлявшаяся с ним в сплавы на байдарках и небольшие путешествия по выходным, вышла из развода победительницей, однако, на мой взгляд, папа был счастливее. Меня беспокоило его одиночество, но человек он был непритязательный и по большому счету не нуждался ни в чем, кроме дружеского общения, книг и клочка земли. Все это имелось у него в деревеньке в нескольких милях от города, где он работал в маленькой местной библиотеке и пару раз в неделю выпивал с неизменными тремя приятелями.
Мама же всегда словно предчувствовала беду, что в ее зрелом возрасте достаточно странно, и продолжала с подростковым рвением и оптимизмом судорожно сидеть на диете.
– Как поживает Стивен? – подмигивая мне, спрашивал ее папа всякий раз, когда она привозила меня к нему домой, где я чаще всего проводила выходные.
– Его зовут Стиофан, и тебе, Томас, это отлично известно, – отвечала мама, на ирландский манер произнося папино имя с ударением на последнем слоге.
Обычно, приезжая из Дублина так поздно, я вызывала такси, потому что ленилась и побаивалась идти в Баллинакил пешком, но в этот раз не могла представить ничего чудеснее. В пути я слушала музыку, напоминавшую о Киране, и впала в тихую мечтательность, которая была несвойственна мне с подростковых лет. Добравшись до дома, я открыла дверь своим ключом. Мама спала на диване под идущую по телевизору криминальную драму.
– Привет, ребенок, – сказала она, открыв один глаз.
– Привет, мам. – Я подошла, приветственно стиснула ей руку и отправилась наверх спать.
Как обычно, приехав домой, я беспробудно проспала двенадцать часов, словно восстанавливаясь после вынужденной самостоятельной жизни на протяжении года. Когда я проснулась, было только девятнадцатое декабря, но в моей спальне уже чувствовался дух Рождества. Я опустила руку, достала из сумки янтарную брошь, сжала ее в ладони и ощутила тепло.
В тот день и на следующий я сидела в гостиной, читала глупые толстые романы, чего обычно никогда не делаю, помогала заворачивать подарки, готовила. Мы с мамой пили вино, сплетничали об общих знакомых и смотрели дурацкие передачи. Вечером двадцать первого числа я позвонила Кирану, не выходившему на связь с самого моего отъезда. Я не беспокоилась: он неохотно пользовался телефоном, и на его балансе редко были средства, если его не пополняла я. Я звонила три раза, но он так и не взял трубку. Я выпила и очень хотела с ним поговорить, но не придала этому значения. Я положила ему на телефон деньги через интернет и отправила сообщение, в котором попросила позвонить, когда он освободится, и сказала, что соскучилась и люблю его. Стоило это написать, и у меня сразу поднялось настроение.