Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 11)
1. Я знала, что мои отношения странные, неровные и невзаимные и что, рассказав о них, я встревожу и расстрою любящих меня людей.
2. Я не чувствовала, что с моими отношениями что-то не так.
Иными словами, я вполне понимала, что правдивое и точное описание наших отношений прозвучит удручающе, но меня они не удручали. Просто другим людям не понять, что объективная реальность не отражает истинную суть.
Притворяться перед папой было не так просто, как перед другими. Когда я темнила или умалчивала о чем-то важном, то потом не могла вести себя нормально. Обычно я отмалчивалась, только чтобы его не расстраивать, если он все равно не смог бы помочь мне с моей проблемой и грузить его было бессмысленно.
Так случалось, когда я была подростком. Мои депрессии были беспричинны и неизлечимы, поэтому я не могла внятно ответить на вопрос «Что не так?». Мои отношения с Кираном внушали мне схожее чувство неизбежности. Они просто были. Я просто была влюблена в него, и с сопутствующими проблемами оставалось только смириться. Описывать их не было смысла.
Отказывая папе в информации, я чувствовала себя слабой. Меня расстраивало пусть небольшое, но непреодолимое расстояние, которое всегда разделяло нас.
Иногда расстояние между людьми радовало меня. Я умру, зная о себе то, что неизвестно никому другому. Некоторые переживания живут только во мне, ими нельзя поделиться, о них невозможно рассказать. Но иногда, вот как сейчас, жить в такой отстраненности было слишком грустно.
В машине по пути домой мы болтали про папиного старшего брата, который покинул родной дом, когда был совсем еще ребенком, и я спросила, не возражали ли их родители против его отъезда.
– Пожалуй, они чувствовали то же, что и я, когда ты уезжала, – ответил папа. – Мне бы хотелось, чтобы ты осталась здесь, но я не пожелал бы тебе такой судьбы. Иногда, как сейчас, когда мы проводим вместе относительно долгое время, больше дня, мне не дает покоя мысль, что в будущем нам такая возможность будет выпадать не часто.
– Что ты имеешь в виду? – спросила я.
– Я имею в виду, если сосчитать, сколько раз, начиная с этого момента, мы проведем вместе больше дня… Таких встреч у нас будет мало. Очень мало.
Папа вел машину, слегка щурясь от зимнего солнца, светившего прямо в лобовое стекло, говорил он спокойно, как бы невзначай.
Я отвернулась и посмотрела в окно. От его слов и его понимания меня захлестнула тоска, а с ней еще и стыд от того, что я столь бестолково растрачиваю свою короткую жизнь. Я сидела в машине с человеком, который любил меня больше жизни, но думать могла лишь о Киране. Как скукожилась моя внутренняя жизнь! Я выпрашивала доказательства любви у того, кто не желал их давать.
3
Рождественским утром я проснулась в семь и отправила сообщение:
И тут же разозлилась на себя за это «очень сильно» – слова показались истеричными и манипулятивными.
Нервно проглотив завтрак, я обменялась подарками с мамой и Стиофаном, а потом за мной приехал папа. Мы отправились в церковь, куда всегда ходили в Рождество – повидаться с бабушкой и дядями. Войдя в церковь, мы поискали их глазами, но служба уже начиналась, и мы скользнули на ближайшую скамью. Пожилая женщина перед нами тихо плакала в ладони, сидевший рядом с ней взрослый сын обнимал ее одной рукой за плечи. «Наверное, ее муж умер и сегодня первое Рождество без него», – подумала я и в красках представила, каково это.
А потом я и сама заплакала. Соединилось все: вид этой горюющей женщины, встреча с отцом, церковь, в которую я ходила школьницей. Услышав, как папин сильный немузыкальный голос подхватывает «Тихую ночь», я окончательно раскисла и всхлипывала следующие полчаса.
Позже я извинилась перед папой, но он меня понял. Он тоже страдает.
Мы по традиции сходили на кладбище, чтобы проведать могилы его отца и маминой матери. В машине мы избегали смотреть друг на друга и разговаривали подрагивающими голосами, а когда подъехали к маминому дому, папа положил ладонь мне на запястье, легонько сжал и сказал: «Все будет хорошо». Мне стало его жалко. Зря он вообще завел ребенка, если это означает, что его счастье навсегда связано с моим. Я жалела, что не умею быть счастливой, нормальной и спокойной, ведь это из-за меня папа никогда не обретет покой, которого заслуживает как никто.
Мне было больно от того, что он так сильно меня любит и хочет для меня того, что я точно никогда не получу, поскольку не сумею заслужить. Я была стольким ему обязана и сознавала, что никогда не расплачусь. Мне хотелось каким-то образом это до него донести, убедить его поставить на мне крест. Я поцеловала его в щеку, сказала: «Знаю, пап. Люблю тебя, позвоню из Дублина» – и быстро выбралась из машины, пока нам обоим не стало еще больнее.
Остаток дня прошел легче. Я пила вино, устроившись на диване, читала, с улыбкой слушала, как мои тетки поддразнивают стряпающую ужин маму, я вдруг почувствовала себя счастливой и защищенной, и мне захотелось остаться дома навсегда, стереть все остальные части своей жизни и отказаться от будущего. Мы ели, резались в настольные игры, пили, курили и смотрели фильмы, а в конце вечера я села рядом с мамой на диван, свернулась клубком и заплакала. Она гладила меня по волосам и не допытывалась, что случилось. Следующим утром, пока все еще спали, я села на автобус до Дублина.
4
В начале десятого, когда мы прибыли в город, на улицах было еще тихо и пусто. Я пошла домой пешком: медленно, чтобы не поскользнуться на льду, пересекла мост О’Коннелла, поднялась по Графтон-стрит, где люди уже собирались на распродажи, заглянула на кофе в конце улицы, обогнула парк Сант-Стивенс-Грин, где часто гуляла с Кираном после работы. Я откладывала момент, когда отопру свою дверь, шагну в пустоту и подчинюсь неизбежному.
Я часто чувствовала нечто подобное по вечерам, когда мы с Кираном не встречались после работы. Я плелась в направлении дома и обмирала от ужаса при мысли о каждом следующем повороте, о том, что ничто и никто меня не ждет. По пути я заходила в паб, покупала журнал, нервно курила, выпивала два бокала красного вина, обкусывала заусенцы и долго не могла заставить себя уйти.
Сейчас было так же, только хуже. Я забредала не туда, останавливалась поглазеть на витрины магазинов и потратила на сорокаминутный путь полтора часа. Отперев дверь, я села на кровать и начала разбирать немногие вещи, которые брала в родной город. Достала записку: «Ты прекрасная женщина, и я люблю тебя». Прочитав эти слова, я разволновалась еще больше. Как он мог написать такое, если… не мог же он написать это, а потом…
Я убрала записку, достала телефон и написала ему, что я дома и собираюсь приехать к нему. Он сразу же ответил: «Оставайся на месте, буду через час».
Я с бесконечным облегчением стиснула телефон.
Происходящему должно быть какое-то объяснение. Кто знает, возможно, его отец заболел и гостит у него.
Я заварила кофе, покурила, побарабанила пальцами по кухонному столу, посмотрела на записку. Успокаивающе растерла ладони, сдерживаясь, чтобы не впиться в них зубами, не искусать до крови.
Ровно через час раздался стук в дверь. Я открыла, он выглядел совершенно другим, изменившимся. Ожесточение, появлявшееся в его лице во время ссор, словно бы расползлось по всему его телу.
– Заходи, – сказала я.
– Нет, – сказал он.
– Что? – Поддерживавшая меня энергия напрасных надежд мгновенно иссякла, и я, обмякнув, ухватилась за дверной косяк, чтобы не упасть.
– Я не буду заходить.
Я снова взглянула в его лицо, и меня резануло как ножом.
– Я пришел сказать, что все кончено. А сейчас я ухожу. – И он действительно повернулся, чтобы уйти.
Как он мог? Даже в таком потрясенном состоянии это казалось мне невероятным: как такое возможно?
– Подожди, пожалуйста, вернись… – Я с ненавистью слышала безумие в своем голосе и быстро прикидывала, как заставить его вернуться. – Пять минут, клянусь, всего пять минут…
Он вернулся и встал как раньше – одной рукой держась за лямку рюкзака, а другую уперев в бедро. Раздраженная поза родителя, чей ребенок без конца требует мороженого на ужин.
Он и впрямь смотрел прищурившись и качал головой, словно я просила о невозможно огромной услуге. Выражение его лица намекало, что происходящее абсолютно нормально, а я не понимаю этого из-за своей глупости, упрямства или неадекватности.
– Почему? – спросила я. – Пожалуйста, зайди и поговори со мной. Ты должен со мной поговорить. Поговори со мной.
Я все больше повышала голос, а он продолжал качать головой.
Я пыталась достучаться до него, искала брешь, словно к нему в душу можно было проникнуть с помощью какого-то телекинеза, подпитываемого отчаянием и любовью.
– Я не буду заходить, – повторил он.
В ту безумную минуту его отказ войти казался единственным препятствием, которое необходимо преодолеть. Когда Киран не давал о себе знать, я тоже чувствовала, что все мигом уладится, как только он ответит на звонок. Только бы заставить его переступить через порог и войти в мою привычную ему комнату; только бы усадить его на кровать, где мы спали и любили друг друга, – и он обязательно оттает.
Ему придется выйти из своего бредового образа, опомниться и смягчиться.