Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 23)

Я не знаю, кто я без секса. Я не знаю других способов добиться равновесия и радости. Все, что мне их приносит, почему-то завязано на сексе. Все песни, которые я слушаю, напоминают мне о мужчинах, которыми я была одержима. В фильмах, что трогают мое сердце, непременно прекрасные глаза во весь экран, невероятные отношения, страсть, длящаяся вечность, без конца и без края, – потому что ее всегда можно отмотать назад.

Но в первую очередь чувство, что одолевает меня, когда я гуляю по чужому городу, когда вылезаю из аэробуса в коротком платье и солнечных очках, это предвкушение приключения, переполняющее меня; я ощущаю взгляды людей, полные восхищения или любопытства, они словно создают меня заново; случайные беседы заставляют поверить, что я могу быть кем угодно, что могу начать новую историю, что я могу жить тысячью жизней.

13

Однажды в детстве, когда мне было лет восемь-девять, я, сонная, спустилась ночью на кухню, чтобы попить воды. Когда я открыла дверь, слабый свет из коридора упал на подругу моего отца, уснувшую за столом с сигаретой в руке. Из-под распахнувшегося халата виднелись маленькие обвислые груди, и я испугалась.

Позже я вспоминала о ней в странные периоды своей жизни; у меня около дюжины подобных детских воспоминаний о партнерах моих родителей, моменты, застрявшие в моей памяти, потому что я была слишком мала, чтобы их понять и осмыслить (француз-кондитер, который вышел из туалета с вывалившимся из семейных трусов членом и, улыбаясь, прошептал что-то, чего я не запомнила).

Папина подруга не была ни уродиной, ни старухой, меня напугало вовсе не ее дряблое тело. Во время бодрствования она была привлекательна, стройна и энергична, и та ночь запомнилась мне только по одной причине: позже я поняла, что женская нагота не всегда эротична или хотя бы эстетична. Иногда она жалкая.

14

Однажды вечером, перед Рождеством, Киран забыл ноутбук на работе и попросил отправить пару писем с моего. Потом я сообразила, что он не вышел из почты, и вспомнила, как когда-то давным-давно стояла в его кухне на рассвете, читая бесконечное письмо от Фрейи, полное отчаяния и обожания.

Меня замутило от обрушившейся на меня власти и открывшихся возможностей. Время не поджимало. Я могла прочитать абсолютно все, что он когда-либо говорил обо мне, и все, что он говорил ей. Я могла наконец узнать, как прошло их рождественское воссоединение и последующий разрыв, о чем он думал, когда вернулся ко мне, и действительно ли этого хотел.

Следующие несколько дней я штудировала их переписку каждую свободную минуту на работе. Тошнота нарастала. Меня раздувало от мелких подробностей его жизни. Я наелась им до отвала, словно разбухшее от крови насекомое.

Но в их письмах не было ничего, вообще ничего, о чем бы я не знала раньше.

На этот раз мое вторжение в их личное пространство было еще более мерзким из-за его полной обыденности. Тогда я хотя бы нашла законный повод для возмущения. Сейчас же мне было скучно. Встречались, разумеется, и жестокие моменты, смириться с которыми было непросто: ее назойливые нападки на меня и мою внешность, его бесконечные лихорадочные заверения, что со мной у него временная интрижка, ничего серьезного, не то что с ней.

«Ну и что?» – думала я и прокручивала дальше.

Мне требовалось что-то посерьезней, чтобы мне причинили больше боли. Я хотела узнать, что они продолжают спать друг с другом за моей спиной, планируют убежать вместе, мечтают меня убить.

Я хотела увидеть перечень всех моих телесных недостатков, всех причин, по которым они считают меня жалкой и смешной.

Но все, что я читала, было заурядным и разочаровывающим. Просто парочка запутавшихся идиотов, без конца в чем-то убеждающих и разубеждающих друг друга. Никакие они не несчастные влюбленные, а просто неуверенные в себе люди, неспособные окончательно расстаться, потому что не умеют жить без зависимости.

Я от столького отказалась ради роли в этой мелодраме, а теперь вдруг обнаружила, что сценарий убог, а у меня дрянная роль.

Я продолжала читать, искала какое-то оправдание тому, что роюсь в его переписке, пока не углубилась в прошлое – за годы до нашего знакомства. Киран отправил Фрейе их совместную фотографию, которую снял в постели: он стоял над ней на коленях и держал член над ее пухлой выбритой вагиной. Я смотрела, завороженная ужасом, а потом быстро вышла из его почты и удалила его аккаунт из компьютера.

Ночью мне приснилось, что я – это он и трахаю Фрейю. Мне и раньше снилось, что я сплю с ней или смотрю, как с ней спит он, но в том сне я была им, полна им, наполнена им до краев и терлась об нее своим твердым багровым членом.

С тех пор я перестала ревновать к Фрейе. Когда он говорил с ней по телефону или я заходила на ее страницу, ревность начинала шевелиться где-то в глубине души, но только рефлекторно. Она больше не составляла часть моего «я». Меня как будто много лет били ремнем, и вдруг моя чувствительная плоть заменилась на что-то иное, безжизненное. Боль никуда не ушла, но ощущала ее уже не я, а статуя.

Январь 2014

1

Раз в году, после Рождества, Киран навещал своего отца Питера, который жил в окрестностях гор Уиклоу.

Он бросил свою маленькую семью в Дании, когда Кирану было семь лет. После этого, всклокоченный, помятый, желчный и пьяный, каждые несколько лет объявлялся в Копенгагене и водил сына поужинать.

Чем старше становился Киран, тем сильнее ненавидел их редкие, пустые встречи и самого Питера. Тот, возможно, чувствовал растущую враждебность красивого дерганого подростка, сидящего напротив, и, в свою очередь, ерничал и грубил.

В январе две тысячи четырнадцатого года я отправилась к Питеру вместе с Кираном, уехав из Уотерфорда, где провела Рождество. Мы добирались до его малопригодного для жилья арендованного коттеджа, промозглого, замызганного и обветшалого, на поезде, автобусе и такси. К тому времени отец Кирана прожил там несколько лет, и грязь этого места въелась в его быт. Он держал в чистоте кофейник, плиту и стол, за которым писал в газеты бесконечные, ни разу не опубликованные письма о безобразном качестве местных дорог и услуг. На все остальное он махнул рукой.

Надо было видеть, как старик воевал с Кираном. Его лицо все еще было красиво, но казалось словно обваренным, кожа мраморная, в фиолетовых прожилках. Создалось впечатление, будто он весь год копил энергию и силы в своей тесной берлоге, чтобы уничтожить сына, и теперь с маниакальностью чокнутого стендап-комика передразнивал каждое его движение. Он так долго пародировал жеманно курящего Кирана, что на висках от напряжения вздувались вены, а по щекам расползались багровые пятна.

Он угостил нас ужином – картофельным пюре и котлетами по-киевски из супермаркета, – и мы поели перед камином, держа тарелки на коленях. Киран пересказывал какой-то банальный случай на работе о том, как в галерее кончилось вино и вместо него из подсобки вынесли старые банки дешевого сидра «Друид»; он увлекся рассказом и, как всегда в моменты оживления, слегка манерно крутил ладонями. Питер поставил свою тарелку на грязный пол, подался вперед в своем кресле, стоявшем вплотную к огню, завращал ладонями, пригнул голову к коленям, гротескно вывалил язык – а потом резко выпрямился, поймал мой взгляд и расхохотался.

Но Киран не дал слабины, продолжал себе улыбаться и возить вилкой по пюре. Так уж у них повелось: отец изливал на него весь свой яд и бешенство, а Киран не реагировал, не повышал голос, не хлопал за собой дверью. Он терпел и наказывал этим своим терпением Питера. Он был настолько сверхчеловечески невозмутим, что его отец никогда не получал удовлетворения. Эти два взрослых человека не умели общаться друг с другом иначе.

На первый взгляд они не были похожи. У Кирана вызывали отвращение пахнущая плесенью старая одежда Питера, его развалившиеся ботинки, привычка питаться консервами и готовой едой из контейнеров, вызывающе, бесстыдно валяющиеся по всему дому пустые бутылки. Но в тот вечер, когда они мерились упрямством в отблесках камина, меня поразило, насколько схоже выражение их лиц.

После десятилетий взаимных обид и недосказанности на лицах этих двоих застыли одинаковые язвительные гримасы. Они ни за что не признались бы, что любят друг друга, такого не было ни разу, но не могли и открыто признаться в своей ненависти. Если когда-то Киран и мог заявить: «Я ненавижу тебя за то, что ты бросил меня одного, когда я был ребенком», то это время давно прошло.

И если Питер когда-то хотел посмотреть своему мальчику в глаза, попросить прощения и сказать, что в те годы он был молод, напуган и мало что понимал; если он хотел взять за руку Кирана, методично выдергивавшего нитки из рукава во время встреч с отцом, и сказать: «Бросив тебя, я не стал счастливым. После своего бегства я не знал радости. Мне жаль, что я не сумел о тебе позаботиться, жаль, что так этому и не научился»; если он хотел обхватить Кирана, прижать к себе и сказать: «Я всегда буду твоим отцом. Я не только зачал тебя, с твоим рождением в моем сердце появился уголок, который всегда будет принадлежать тебе», – если он и хотел чего-то в этом духе, то опоздал.

Когда мой папа был маленьким, у его школьного товарища умер отец, и папа вбил себе в голову, что то же самое скоро случится и с его собственным отцом. Вечером он уселся на дороге к их дому в новом поселке для богатеющих синих воротничков и стал ждать с работы отца. Он впивался зубами в свои маленькие кулачки, теребил рукав колючего школьного свитера и отчаянно молился, чтобы папа поскорей появился из-за поворота, улыбнулся своей широкой заразительной улыбкой, подхватил его на руки и понес домой.