Меган Нолан – Акты отчаяния (страница 21)

Что это был за тон? Не то чтобы игривый. Будь он игривым, у меня хватило бы смелости взбунтоваться против их почти регулярных бесед.

Скорее, наоборот – опасливый, осторожный и сдержанный. И в то же время была в нем мягкость, с какой Киран изредка обращался ко мне, и кроткая робость, не свойственная ему, когда он говорил с галеристами, художниками, журналистами и друзьями.

Этот тон был божественен, он завораживал и причинял боль.

Сейчас, когда Киран обращался не ко мне, я могла оценить этот тон лучше, поскольку обычно наслаждалась каждой нотой, наделяла его особым значением, со страхом пыталась угадать, не сарказм ли это. Но сейчас я слышала лишь искренность и осознала вдруг, что Киран – это не только холодность и суровость. Я огорчилась, ведь это означало одно: никаких других чувств я у него просто не вызываю и холоден и суров он исключительно со мной.

Он старался поминать Фрейю не слишком часто, не подавал виду, что она по-прежнему много значит для него. Она была словно понижена до того же статуса, что и еще несколько его друзей из Дании, с которыми он общался раз в несколько месяцев. Вывести его из равновесия могли только новости о ее случайных связях. Она как бы невзначай упоминала, что переспала с кем-то из общих знакомых, или друзья Кирана со смехом рассказывали о ее очередном сомнительном похождении: то ее вышвырнули из клуба, застукав на коленях в мужском туалете, то она трахалась в парке с каким-то мужиком, а потом подтерлась и отправилась на следующее свидание.

Он изливал мне свою злость и недоумевал, почему она настолько не уважает себя, почему не может взять себя в руки. Я никогда не знала, что ответить, разрывалась между желанием присоединиться к его возмущению и ужасом от мысли, что он до сих пор к ней неравнодушен. Вдобавок меня поражало, что хотя она ведет эту грязную жизнь где-то на другом конце света, однако для него она по-прежнему вожделенна, тогда как я вот она, рядом, надежная и полезная, точно мойка.

Пока они разговаривали, я стояла замерев, и когда он тихо засмеялся над какими-то ее словами, вдавила острое лезвие ножа в подушечку большого пальца и быстро полоснула вниз. Я заливала кровью мокрый дуршлаг с очищенной картошкой, пока Киран не вышел из спальни. Я показала ему, что испортила ужин.

– Ничего страшного, – сказал он, усаживаясь с книгой. – Давай просто что-нибудь закажем.

Возмущенная, кипя от ярости, я развернулась к картошке, мечтая, чтобы он на меня разозлился.

10

Кирану не нравилось, когда я напивалась. Я всегда это знала и мирилась с этим так же, как с тем, что ему не нравятся яйца и современная художественная литература, – такой уж у него заскок. Во всяком случае, сперва это было неважно. С начала наших отношений и совместной жизни моя главная потребность состояла в стремлении угождать ему и ощущать себя любимой. Конечно, эта потребность была не единственной, но затмевала все остальные, так что когда я хотела выпить, а Киран нет, я вытесняла свое желание без особого труда и без особого разочарования.

Однажды ноябрьским вечером мы покупали продукты в «Лидле» возле нашего дома. Он не любил ходить со мной за продуктами, а когда все-таки выбирался, то лишь раздражал меня – человек, равнодушный к еде, не поможет выбрать лучший из нескольких видов латука, – но я все равно настаивала, чтобы он меня сопровождал.

– Иначе мне будет скучно, – говорила я, подразумевая: «Я хочу, чтобы тебе тоже было скучно».

Я не понимала, с какой стати ему все должно сходить с рук.

(Мне следует помнить, постоянно помнить, что он никогда, никогда, никогда ничего этого не хотел – это я его умоляла.)

Когда мы проходили по винному отделу, я отмечала в списке уже выбранные продукты на неделю и вдруг почувствовала непреодолимое желание выпить.

– Хочу взять вина к ужину, – сказала я. – Не хочешь пива или чего-нибудь еще?

Я не смотрела на него, изучала полки, чтобы он не смог взглядом заставить меня замолчать.

Для меня это было внове.

Я хотела, чтобы он объяснил мне свои мотивы.

– Нет, – сказал он удивленно и встревоженно, ведь предполагалось, что интерес к вину я проявляю лишь накануне выходных. – Сегодня среда, не нужно вино.

– Почему? – спросила я, продолжая стоять к нему спиной и ведя пальцем по этикеткам риохи.

– Потому что… это вредно, – сказал он; для него такое тоже было внове.

В каком-то смысле это была моя победа.

Раньше ему не приходилось объяснять, почему ему что-то не нравится, но теперь он был вынужден назвать конкретную причину, которую можно было обсудить и опровергнуть.

Я с невинным видом повернулась к нему:

– Но ты же не против, что я курю.

Киран курил. Киран был, как выразилась бы моя мать, «настоящим курильщиком», то есть не мог и дня протянуть без сигареты и нервничал в самолете.

Я же дымила по пьяни, но в остальное время к сигаретам не прикасалась. Курение, как и алкоголь, было для меня вечерним излишеством, способом отодвинуть неприятные мысли и дневные заботы.

– Почему тебя беспокоит, что я выпиваю, но не беспокоит мое курение? – упрямо продолжала я, наслаждаясь его замешательством.

– Это… да, курить вредно, но алкоголь портит жизнь, мешает нормально работать.

– У меня не будет похмелья ни от полбутылки вина, ни даже от целой бутылки, – возразила я. – Все нормально. А кроме того, ты же знаешь, у меня работа непыльная.

– Делай что хочешь, – раздраженно буркнул он и зашагал к кассам.

Я поняла, что кое-что у него отвоевала, хоть расплачиваться за победу и придется игрой в молчанку.

Дома, принявшись за готовку, я налила себе бокал и медленно, с наслаждением выпила. Киран меня игнорировал.

После ужина я продолжала пить за чтением, а когда пришла пора спать, сполоснула пустую бутылку и поставила ее в мусорное ведро. Киран наблюдал за мной с дивана.

Я думала, что этот случай ослабит его позиции, ведь он лицемерно осуждал мое пристрастие к алкоголю, а сам круглыми сутками курил, но Киран лишь укрепился в своих убеждениях и решил посильнее надавить на меня – под благовидным предлогом заботы о моем здоровье.

Он принялся слать мне по электронке какие-то исследования о развитии цирроза у молодых работающих женщин, таблицы с количеством калорий в алкогольных напитках. Когда я разглядывала в зеркале морщинки у глаз, он наклонялся через мое плечо, объяснял, что алкоголь преждевременно меня состарит, и тут же звонко целовал в макушку.

Вскоре это коснулось и других сторон нашей жизни. По утрам он распекал меня, если я собиралась поехать на работу на автобусе, вместо того чтобы пойти пешком. Если я жаловалась, что какая-то вещь перестала на меня налезать, или погружалась в депрессию, вызванную недовольством своим телом, он терпеливо объяснял, что я точно похудею, если стану вегетарианкой, как Фрейя.

Как-то раз он отправился к стоматологу, а вернувшись, принялся расхваливать преимущества зубной нити.

– Не хочу, – говорила я по утрам, когда он заставлял меня воспользоваться зубной нитью, выворачивалась из его рук и бросалась к двери, чтобы уйти на работу, пока он не обулся и не догнал меня.

– Да мне ПЛЕВАТЬ, делаешь ты это или нет! – как-то раз заорал он. – Я просто пытаюсь вбить в твою упрямую башку, что в один прекрасный день у тебя выпадут все зубы, и виновата в этом будешь ты сама!

Одним холодным воскресным утром мы собирались в центр, чтобы погулять, пообедать и сходить в кино. Мы стояли бок о бок – он брился, а я чистила зубы. Оба пребывали в хорошем настроении, Киран подмигивал мне, когда мы встречались взглядами в зеркале.

Я сплюнула в раковину и хотела смыть пену, но он схватил меня за запястье и задержал мою руку на кране:

– Видишь это?

– Ч-что? – встревоженно вскрикнула я.

Он уставился на мой плевок, потом растер его пальцем и размешал. Показалась тонкая ярко-алая прожилка.

– Это кровь, – сказал он. – Кровь означает болезнь. Вот что бывает, когда не пользуешься нитью. Видишь теперь? – И он мягко положил ладонь мне на затылок и надавил, медленно опустив мою голову к самому плевку, чтобы я получше разглядела; плевок был в дюйме от моего носа, к горлу подкатила тошнота.

Видишь?

11

С тех пор я стала чаще пить при нем: почти каждый вечер – пара бутылок пива перед ужином, в конце недели – вино.

Я практически не напивалась, и это тоже было частью игры. Если бы меня развезло, когда он сидел рядом трезвый, я бы проиграла. Его молчаливое недовольство стало бы обоснованным. Но пока я пила не пьянея, для его едва скрываемого отвращения не было оснований.

Некоторые мои недостатки он критиковал справедливо. Я избегала любой физической нагрузки, оставаясь упрямой рохлей, как и во времена школьной физкультуры. Если Киран, всюду добиравшийся на велосипеде и способный пробежать много миль, принимался меня поучать, я опускала глаза и бубнила: «Знаю, знаю».

Другое дело – выпивка. Разозлившись на меня за то, что я отказываюсь от трезвой жизни, он бы выглядел нелепо, ведь я-то вела себя до смешного сдержанно. Приготовив для него изысканный и питательный ужин, я чинно шуршала газетами с бокалом вполне приличного вина в руке, и предосудительным или бесстыжим были разве что мой алкогольный румянец и легкое сексуальное возбуждение, спровоцированное его злостью.

Наконец однажды вечером, вернувшись домой, я, к тайному своему восторгу, застукала Кирана выливающим вино из бутылок в мойку.