Меган Миранда – Девушка, которая ушла под лед (страница 25)

Пирог мы ели у него дома, стоя в кухне, если ее можно было так назвать. Вернее, я ела. А он смотрел на меня. Наконец я пришла в себя и остановилась.

– Съешь завтра, если сегодня не лезет. Просто разогреешь в духовке при ста восьмидесяти градусах, – проинструктировала я.

– Я умею готовить.

– О…

Схватив тряпку, висевшую на кране над мойкой, я начала вытирать воображаемые пятна на столешнице. Трой стоял прямо за мной – я чувствовала и поэтому терла еще усерднее. Интересно, мама тоже постоянно надраивает пятна, потому что не знает, что делать дальше?

– Думаю, уже достаточно чисто, – сказал Трой, накрывая мою ладонь своей.

Я медленно убрала руку и принялась теперь в другом месте.

– Еще немного, – ответила я.

Я чувствовала, что он смотрит на меня, что я вся пунцовая, что он слышит, как у меня стучит сердце. На всю квартиру. Потому что кроме нас в квартире никого не было. Только мы вдвоем.

– Не могу понять, почему ты себя так ведешь: знаешь, что я собираюсь тебя поцеловать, и нервничаешь или знаешь, что я собираюсь тебя поцеловать, и не хочешь этого.

Я нервно хихикнула, не поднимая глаз:

– Ты собираешься меня поцеловать?

– Конечно. Ты же знаешь, что нравишься мне. Знаешь, что нужна мне.

Я резко развернулась к нему и стояла, опершись на столешницу.

– Нужна тебе?

Трой был прямолинеен. Мы же с Деккером ходили вокруг да около, но никогда не говорили прямо, что нам нужно. Только теперь это не имело значения.

– Ты себя ведешь так, как будто этого не может быть.

Я покачала головой, опустила глаза.

– Я нужна тебе потому, что мы похожи, – сказала я, показывая на голову: вот в чем наше сходство.

– Отчасти да.

Он не подошел ближе, но и не отодвинулся.

– А еще потому, что ты красивая. И потому, что ты принесла мне пирог. И потому, что ты хотела спасти того старика. Но больше всего потому, что ты видишь во мне хорошее.

Мир остановился. Мозг перестал работать и рассуждать, застыла рука с тряпкой, отключилась способность решать. Тело накрыла теплая волна, а ведь он даже не прикасался ко мне.

– Так вот, не знаю, хочешь ты этого или нет…

Трой сильно отличался от Деккера. Деккер всегда давал мне время подумать и ответить. Трой же говорил без пауз, поэтому я не могла сосредоточиться и сама решить хоть что-нибудь. Но было уже поздно, потому что Трой целовал меня.

Его руки легли мне на бедра, открытые губы соприкоснулись с моими. Совсем не так обыденно и безопасно, как это было с Карсоном. Могло случиться все что угодно. Поцелуй стал началом, а что произойдет через десять секунд – непонятно. Трой запустил ладони мне под свитер, коснулся спины: теплые ладони на голой коже. Я подалась к нему, выгнув спину, и он увлек меня за собой из кухни, не отпуская ни на мгновение.

Мозг включился, и я поняла, что перспектив только две: диван или спальня. И мне стало страшно – страшно из-за того, что, пока его губы касаются моих, а ладони лежат на спине, эта идея меня вообще не пугает.

И я оттолкнула его, втянула в себя воздух.

– Рождество! Мне пора домой, – бросила я, надеясь, что такого объяснения достаточно.

– Хорошо, – ответил Трой, но не убрал руки. Так и держал меня за спину, пока я сама не отошла от него.

Всю дорогу домой я не смела поднять на него глаза. А когда мы приехали и он, глупо улыбаясь, сказал: «Пока, Дилани», я отвернулась, чтобы он не заметил такую же глупую улыбку у меня. Но перестать улыбаться я не могла. Я улыбалась, хотя Мартины еще были в гостях. Улыбка сползла с меня, только когда я увидела совершенно неподходящую для заснеженных дорог красную спортивную машину Тары возле дома Деккера.

Глава 11

Мама записала меня на прием к врачу на утро понедельника, даже не посоветовавшись. Но мы не поехали в госпиталь – доктор Логан ждал нас на частный прием в нескольких милях за городом. Мама припарковала машину на забитой стоянке, вышла, а я осталась сидеть.

– Идем, а то опоздаем, – нахмурилась она.

– Зачем мне к нему? Я отлично себя чувствую.

Но я соврала. Просто я почувствовала притяжение: сильное, уверенное, оно вело меня прямо к кабинету доктора Логана. Там были очень больные люди. Они скоро умрут. А я не хотела их видеть. Сама, без Троя, который бы шептал мне что-то на ухо, и держал меня за руку, и вел себя так, будто происходящее – часть обычной жизни.

Мама закинула сумку на плечо и направила указательный палец на здание.

– Быстро! – прошипела она, едва шевеля губами.

Я шла по коридору, уставившись в темно-красное ковровое покрытие на полу. Остановилась возле огромного аквариума у стойки регистратора. Притяжение. Но оно исходило не от одного человека – шло отовсюду, охватывая меня огромным полукругом. Едва ощутимое потягивание из углов, местами – очень сильное, почти как в госпитале. Но самое сильное исходило из самого далекого закутка.

Когда мы с мамой искали место, чтобы сесть, я внимательно осмотрела помещение. Вдоль стен на мягких кушетках ждали пациенты: старые и молодые. У всех было что-то не в порядке. Паренек, даже помладше меня, перепуганными бегающими глазами следил за призраками, которые были видны только ему, тяжело дыша через рот. Древняя старуха сложила тонкие ручки на коленях и пыталась унять непрестанную дрожь. У женщины, маминой ровесницы, не двигалась половина лица. Когда девушка-регистратор пригласила ее в кабинет, она улыбнулась половиной рта, а вторая так и осталась безжизненной.

Их ненормальность делала их непохожими на людей. И даже рыбы это понимали: попрятались в искусственные пещерки и уныло замерли там, уставившись на дно – будто поняли смысл жизни. Не хотели смотреть на людей.

Вопреки здравому смыслу я год назад выбрала в школе курс философии. Идея принадлежала Деккеру: по его мнению, ходить вместе на занятия – прикольно. Прикольно не вышло. Я была в бешенстве. Никаких точных ответов. Мысли, домыслы и споры. Я старательно вела конспект, пытаясь определить закономерности. Чертила стрелочки и выделяла маркером слова. В итоге мне поставили высший балл, потому что я запоминала, кто что сказал на уроке. Но сама почти всегда молчала.

Как-то учитель завел с учениками беседу о том, что значит быть человеком, точнее, «в чем удел человека». Рассуждали о добре и зле, о том, что человек – существо разумное, о доброй воле. Нет, нет, нет! Я не могла с этим мириться. Подняла руку и прочитала свое описание того, что есть человек: двадцать три пары хромосом, прямоходячий, с четырехкамерным сердцем.

И тогда Джастин Бакстер осклабился в улыбке и сообщил, что у его дяди – синдром Дауна и не хватает хромосомы, а он, тем не менее, человек. И Тара Спано, которая уже тогда меня недолюбливала, ехидно спросила: «А если человек потерял ногу в аварии?» И Деккер посмеялся надо мной. Я замолчала и больше рта не раскрыла до самого конца курса.

А теперь мне захотелось вновь оказаться на уроке философии и дополнить свой ответ. Человека делает человеком мозг. Неповрежденный, равномерно серый мозг с правильно работающими нейронными связями.

Я решила посмотреть, кто же сидит в самом дальнем углу и излучает сильное притяжение. Думала, что это старик, но ошиблась – паренек едва ли старше меня самой. А рядом с ним сидела медсестра в пижаме в цветочек и невидящим взглядом смотрела в пустоту. Паренек раскачивался вперед-назад и мычал на одной ноте, прерываясь, только чтобы сделать вдох. Кожа без румянца. Пустые глаза. Очевидно, что он болен.

Но парень был не просто болен. У меня в середине мозга появился легкий зуд, еле ощутимое гудение, намек на вибрацию. Пусть намек – но он был. Парень умирал. Как тот человек в госпитале, как миссис Мерковиц, как сгоревший старик, как женщина в церкви. Ему осталось немного. Совсем немного. Поэтому, когда нас пригласили в кабинет, я не была настроена говорить о себе.

– Мама сказала, у тебя снова были галлюцинации, – начал доктор Логан, усевшись на стул и подкатываясь к столу.

– Не думаю, что это галлюцинации, – ответила я, делая шаг в сторону выхода.

– Расскажите, пожалуйста, что произошло, – попросил доктор Логан маму.

Она уже было открыла рот, но, видно, до нее дошло, что если она озвучит врачу свои мысли, то фактически назовет меня убийцей. Или по крайней мере обвинит в непреднамеренном убийстве. Признает, что ее собственная дочь представляет опасность для окружающих.

– Ну, это случилось в первую ночь после больницы. Но я вот потом подумала, что, может, у нее лунатизм. А теперь она пьет снотворное, и такое больше не повторялось.

– Те люди, они очень больны, да? – спросила я.

Доктор Логан проследил за моим взглядом в сторону двери, затем опустил глаза на папку на коленях.

– Я не имею права обсуждать с тобой других пациентов.

– Там парень… Ну, мальчик, – заговорила я, указывая пальцем на коридор, – с сиделкой. Он выглядит очень, очень больным.

– Дилани, давай лучше поговорим о тебе.

– Чем он болен?

– Дилани! Это тебя не касается! – вмешалась мама. Она бросила извиняющийся взгляд на доктора Логана, но поджатые губы означали только, что она злится на меня.

Я встала, подошла к двери, стукнула по ней ладонью.

– Вы слышите? Он болен.

Я знала, как выгляжу: стою у двери, тяжело дышу, будто не в себе. Но это не имело значения. Ничего не имело значения.

Доктор Логан закрыл глаза и решился нарушить врачебную тайну: