Меган Миранда – Девушка, которая ушла под лед (страница 18)

Опустив голову, Деккер сделал пару шагов в сторону.

– Идем, я обещал маме доставить тебя домой в целости и сохранности, – сказал Деккер, кладя ладонь мне на спину.

Я вывернулась из-под его руки. Руки, которая только что шарила по Таре.

– Я же сказала – не трогай!

Деккер смотрел на меня.

– Что ты хочешь от меня, Дилани?

Я хотела, чтобы меня не мутило, когда я вижу, как он целует другую девушку. Я хотела вообще этого не видеть. Хотела, чтоб меня это не волновало. Потому что меня не должно было это волновать.

– Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Деккер подошел ближе, опустил голову, так что теперь наши лица были на одном уровне, и снова спросил, но медленно, донося до меня смысл вопроса:

– Что ты хочешь от меня?

Он был так близко, что единственный запах, который я чувствовала, был ее запах: ее стиральный порошок, ее мыло, ее шампунь. Поэтому я отстранилась и сказала:

– Чтобы ты убрал свою морду от моего лица!

Деккер дернулся, будто я влепила ему пощечину. Медленно закрыл и открыл глаза. И попятился. Нет, он, конечно, и раньше слышал от меня грубости. И, конечно, тоже грубил мне – бывало. Но первый раз в моих словах была настоящая злость. И он ушел. Ушел, оставив меня стоять на краю озера. По дороге наверх он трижды стукнул кулаком по стволам, которые попадались ему на пути. Он был зол так, что отступил даже страх перед моей матерью. Зол так, что снова оставил меня. Оставил меня ради нее, чтобы шарить по ней руками бог знает где.

Я повернулась в сторону дома и пошла, вглядываясь в тропку под ногами. Вся моя жизнь распалась теперь на череду моментов.

Вот первый день в подготовительной школе. Какая-то девочка окунула мой хвостик в синюю краску. Я ужасно обиделась. И решила вообще не дружить с одноклассниками.

У соседнего пустующего дома останавливается желто-коричневый грузовик. Через двор ко мне подходит стриженный ежиком черноволосый мальчишка и говорит: «Привет, меня зовут Деккер». Но я уже решила ни с кем не дружить, поэтому стою надувшись и переплетя руки на груди. И тогда Деккер говорит: «Завтра я тебя рассмешу».

Вот я бегаю сломя голову по дому, хотя это строжайше запрещено, и сбиваю со столика хрустальную вазу. Вдребезги. А осколки впиваются мне в ногу. Я так боялась, что мама разозлится. А она не стала злиться. Она схватила меня на руки и выбежала из дома, оставив россыпь осколков на обычно безупречном полу.

Первая победа в научном конкурсе в средней школе. Первая ленточка на лавандовой стене. И лед, конечно же, лед. И вот теперь эта сцена. Куда же без нее. Я не должна была так резко отвечать Деккеру. Надо было немного остыть, выдохнуть. Но я ответила на эмоциях. И теперь этот момент тоже со мной. И я буду его ненавидеть.

Я шла вперед, огни дома оставались все дальше. Шум вечеринки терялся среди деревьев, и теперь я слышала только, как воет ветер, как со скрипом гнутся стволы, как скрипит снег под ногами. Я посмотрела вокруг: темные силуэты деревьев, темное небо, темные тени. Тропинка тоже уходит в темноту. Тело покрылось мурашками, я вздрогнула, но прогнала страх.

Ничего такого. Просто отсутствие света. Пустота. И эта пустота вселяла ужас. Я уставилась под ноги и зашагала быстрее, обхватив себя руками, а когда в следующий раз посмотрела вокруг, то была уже не на тропе. Я поднималась по склону холма, поросшего деревьями, к темной дороге. Это была не дорога к дому. Но я шла к ней, потому что чувствовала притяжение.

И чем дальше я шла – вправо, затем влево, – тем сильнее было притяжение. Оно росло и пробралось почти в самый центр мозга, загудело там, заменило злость и гнев, вытеснило обиду – осталось только желание идти вперед. Зуд спустился к шее, охватил плечи, достиг пальцев. Они задрожали.

Я стояла перед старым покосившимся домиком. Такие теснились по всей улице – как зубы во рту Троя. И будто материализовавшаяся мысль из тени вырисовался Трой: он стоял, прислонившись к голубой стене дома. Поманил меня одной рукой. И я пошла – отчасти потому, что он позвал меня, но в большей степени из-за того, что меня тянуло к дому.

Вся ситуация была неправильной. Здесь был Трой – непонятно почему. Здесь оказалась я – тоже непонятно почему. Понятным было только притяжение. И снова, как в госпитале, тряслись руки – эту связь я уловила безошибочно. Я подняла их, показывая Трою, и прошептала:

– Со мной что-то не так…

Трой приложил палец к губам и втащил меня на задний двор, который и назвать-то так было сложно: просто полоска травы, разделяющая две хибары. Он прижал меня к самому неосвещенному участку, навалился всем телом, взял мои руки в свои и прошептал прямо в ухо:

– С тобой все так.

Я втянула холодный ночной воздух, чтобы успокоиться, унять дрожь в руках, избавиться от зуда в мозгу. В воздухе чувствовалось что-то, какой-то запах…

– Дым! Пахнет дымом! – воскликнула я, забыв про шепот.

Трой закрыл мне рот рукой в перчатке. В доме сработали датчики дыма и завыла сигнализация.

Я укусила его. Не специально. Но его рука закрывала мне рот, в ушах выла сирена, поэтому в голове сработал щелчок: я лежу на больничной кровати с привязанными руками, меня пичкают снотворным и указывают, что делать. Указывают люди, которых я едва знаю. Невыносимо. Я не знала Троя. И не стерпела, когда он так повел себя. И укусила его.

Он вскрикнул от неожиданности и поднес руку в перчатке к глазам. Я поднялась на носочки, чтобы заглянуть в окно. Внутри дым волнами бился в стекло. Сбоку от окна виднелся кусок деревянного изголовья. Кровать. Спальня. Пальцы застучали по стеклу – такому теплому в холодной ночи.

Трой обхватил меня за талию и оттянул от окна.

– Надо уходить, – сказал он.

– Это же спальня. Вдруг там человек!

– Идем!

Трой оказался сильным. Я чувствовала по тому, как он меня держит. Я не вырвусь, пока он сам не захочет. Поэтому я сказала «хорошо», и он отпустил меня. Я взбежала по расхлябанным ступенькам заднего хода и потянула ручку двери. Ладонь пронзила острая, ослепляющая боль. Я с криком отдернула дрожащие пальцы от раскаленной металлической ручки. Через окошко было видно, как вырываются из камина языки пламени, перекидываются на шторы, взлетают к потолку. Трой что-то шептал мне на ухо, но я не слушала. Потому что я смотрела на обвитую красной ленточкой трость у дальней стены. Язык пламени дотянулся до нее, лента вспыхнула, а следом огнем взялась вся палка. Я пнула ногой горящую дверь.

– Он там! Там! Внутри! – кричала я.

Во дворе стало светлее из-за огня и света, загоревшегося в соседних домах. На пожар сбегались люди, вдалеке завыли сирены.

– Мы ничем не поможем! – крикнул Трой, хватая меня за плечи.

Я взглянула на ладонь, на которой появился багровый круг ожога, и ощутила боль. Только боль. Дрожь исчезла. Притяжение исчезло. Осталась только боль от ожога.

Мы с Троем были примерно одного роста, поэтому ему не пришлось наклоняться, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. В его взгляде был страх.

– Дилани! Посмотри на меня! Беги!

И я побежала. Я не остановилась, даже когда каждый вдох стал отзываться невыносимой болью в подреберье. Не знаю, зачем я побежала, не знаю – куда. Но Трой посмотрел так, что меня охватила паника. И я неслась за ним, а он петлял дворами, стараясь держаться тени и не оказываться на освещенных участках.

Он был прав. Что я скажу полиции? Что я свалила с вечеринки и бесцельно бродила по городу, а затем почувствовала запах гари? А если родители узнают, что я шаталась одна по морозу, то на любой общественной жизни можно поставить крест.

Я чуть не налетела на Троя, когда он внезапно остановился у дороги. Он распахнул пассажирскую дверь старой черной машины и скомандовал:

– Садись!

Мы ехали. Я плакала. Я рыдала в голос, громко всхлипывала, а Трой вел машину и поглядывал на меня краем глаза. Я плакала, потому что у меня очень болела рука. Я плакала, потому что в горящем доме был человек – старик, которого я видела в торговом центре, – а я не смогла его спасти. Я плакала, потому что не знала, как оказалась у этого дома. Я плакала, потому что Деккер лапал Тару Спано, а я и представить не могла, как мне из-за этого может быть больно.

Трой остановился у старого кирпичного дома – на несколько квартир. Все мои друзья жили в отдельных домах, перед которыми, как правило, был дворик, огороженный белым заборчиком. У этого здания тоже была ограда – из ржавой, местами дырявой сетки, а на месте ворот зияла пустота. Во дворике виднелись качели – грязные и ржавые.

– Где мы?

– У меня, – сказал Трой, вылезая из машины. – Не могу же я тебя привезти домой в таком виде.

Хотелось верить, что он имеет в виду ожог на руке, но, скорее всего, речь шла о моем опухшем от слез лице. Я последовала за ним в дом. Чтобы открыть дверь в подъезд, ему даже не понадобился ключ.

Мы шли по узкому, затхлому коридору. Где-то надрывался ведущий телевизионного ток-шоу. Доносился плач ребенка. Я поднималась за Троем по деревянной лестнице и крепко держалась за перила, если вдруг подо мной провалятся ветхие ступеньки.

Трой открыл ключом одну из дверей на втором этаже, сбросил ботинки на пороге и отошел в сторону – в закуток, который, видимо, служил кухней, – оперся о столешницу.

Я застыла на пороге – не внутри и не снаружи. Справа стоял коричневый диванчик, отделенный от небольшого телевизора журнальным столиком из крашеной фанеры. Слева была кухня – кусок столешницы между плитой и холодильником. А впереди, за распахнутой дверью, виднелась незастеленная кровать.