Меган Баннен – Похоронные дела Харта и Мёрси (страница 3)

– Зедди? Ты там? – с надеждой окликнула Мёрси, но сверху ответил лишь папа, и энтузиазм в его голосе ей не понравился:

– Он еще не пришел. Помочь с чем-нибудь, кексик?

– Нет. Не-а. Все нормально. Я хотела показать Зедди эту хитрую штуку с веревкой у пятой койки.

Строго говоря, это была не ложь, просто она не хотела, чтобы папа занимался физическим трудом любого рода – например, помогал ей перетаскивать тело. Да и от лестниц ему бы лучше теперь держаться подальше. Колени у него страшно хрустели при каждом шаге. После сердечного приступа полгода назад врачи сказали, что пора на пенсию, ну или хотя бы бросить тяжелый физический труд, и поэтому он теперь наверху занимался бумажной волокитой вместо Мёрси, а она работала внизу в качестве временного заместителя и дожидалась, пока Зедди заменит ее, что теоретически было запланировано на это утро. Только он пока не явился.

Злясь на брата, который опоздал в первый же рабочий день в качестве полноправного хозяина «Бердсолл и сын», Мёрси самостоятельно перевалила останки бездомного, самостоятельно подкатила тележку к подъемнику, самостоятельно добавила несколько кило веса для баланса и самостоятельно вытянула веревку – правая, левая, правая, левая, – пока не почувствовала, как подъемник ударился в стопор наверху. Ей нравилось ощущать работу мышц – поднимать и нести, тянуть и толкать, будто именно ради этой работы Три Матери сделали ее крупнее любой женщины на острове Бушонг, а еще выше большей части мужчин.

Конечно, имелся тут один, который возвышался и над ней – полубог. Жаль, что божественное происхождение Харта Ральстона шло в комплекте с полной ложкой спеси, которая чувствовалась в том, как он склонял голову и упирал руки в бедра, привлекая внимание к тому, какие они стройные, и в том, как оружейный ремень с рапирой спускался с них – так горячо, что зубы ломило. Мёрси выводило из себя, что она столько лет терпела этого невыносимого маршала, и все равно некий базовый инстинкт в ней признавал: он выглядит весьма аппетитно.

Она привязала веревку и, насвистывая, отправилась наверх, а резиновые подошвы красных кед приятно стучали по ступеням. Она решила, что раз уж Зедди еще не явился, пришло самое время поднять вопрос тающего списка обязанностей отца. Она заглянула в кабинет, где тот сидел на ее прежнем месте, почему-то подняв очки на лоб.

– Не знаю, помнишь ты или нет, но я на прошлой неделе говорила, что у нас кончается кедр и лиственница, а теперь еще и соль. И урны.

– Заполню заказы сегодня же, как только сведу всю бухгалтерию. Честно.

– Совсем уже кончается! И можно еще ключей заказать. В последнее время привезли много неопознанных тел. Хочешь, напишу список?

– Я, может, и старый, но не настолько. Я запомню.

– А то я и написать могу, смотри.

Он улыбнулся ей, покачал головой.

– Ты иногда так похожа на мать.

Мёрси знала, что из уст отца это высочайшая похвала. Она поцеловала его почти совсем седые кудри и принялась загибать пальцы, повторяя список дел.

– Кедр. Лиственница. Соль. Урны. И еще ключей не забудь заказать.

Папа отсалютовал ей, но этот жест как-то не успокаивал.

С этим Мёрси ушла из кабинета. Хотела было направиться в лодочную мастерскую, но услышала знакомый стук в дверь – когти Горацио щелкали по дереву.

– Я открою! – крикнула она отцу и пошла в контору, чтобы впустить нимкилима. Филин стоял на придверном коврике, как и обычно по утрам, шесть дней в неделю; поверх белых перьев он нарядился в изумрудный жилет на редкость щеголеватого вида и шелковые брюки – такой наряд выглядел не к месту в пыльных приграничных городках вроде Итернити.

– А, мисс Бердсолл, доброе утро, – ухнул Горацио таким тоном, который подразумевал: «Когда-то я был посланником Старых Богов, а ты все равно заставила меня ждать на безвкусном коврике». Но такое винтажное высокомерие казалось Мёрси даже милым, так что она, как обычно, широко улыбнулась ему, и он, как всегда, отмерил внутрь три шага своими голыми птичьими лапами. Достал из мягкой кожаной почтальонской сумки – выбранной с большим вкусом – тонкую стопку писем и вручил ее Мёрси.

– Должен признать, мне нравится современный стиль, на который вы перешли. Ни разу не видел, чтобы кому-нибудь шел комбинезон, однако вам идет.

Мёрси просияла. Комплимент от Горацио, даже такой снисходительный, – это повод для праздника. Коллекция ее любимых платьев собирала пыль в шкафу в спальне вот уже полгода, но она выяснила, что комбинезоны тоже способны выглядеть модно, а не только удобно.

– Спасибо, – ответила она, поправляя шарф с цветочным узором, которым повязывала волосы, забрала со стойки извещения о смерти, накопившиеся за день, и отдала их филину. Потом выудила из чашки за стойкой монетку и тоже вручила ему. Горацио принюхался к серебряной монете, держа ее перьями крыла, и собрался распрощаться, когда Мёрси взяла из стопки сложенный лист бумаги.

– Горацио, тут какая-то ошибка. На этом письме не написано «Бердсолл и сын».

– Ошибка? Едва ли. – Горацио потянул за цепочку на шее, и из-под жилета показались очки. Кончиками перьев одного крыла он нацепил их на клюв, а другим потянулся за бумагой. Рассмотрел пустую четвертинку листа так, будто на ней что-то было написано. И снова вернул ей письмо. –  Как я и говорил, это вам.

Мёрси взяла записку и озадаченно посмотрела на нее.

– Но… адреса нет.

– Есть.

– Где?

Горацио небрежно махнул крылом на бумажку в ее руке.

– Все равно не вижу.

– То, что люди не способны разглядеть адрес, еще не значит, что его там нет, моя дорогая. Следует уточнить, что это послание не адресовано «Бердсоллу и сыну». Оно написано вам лично.

– Мне? – По спине пробежали мурашки. Не по делу ей писала только сестра, Лилиан, которая порой ухитрялась находить на редкость сомнительные открытки. – От кого?

– Боже, да откуда же мне знать?

– Ну а откуда вы знаете, что оно мне?

Горацио смешливо ухнул.

– Дорогуша, я только адреса читать способен. Знаете, вся эта утомительная чепуха про защиту личных данных. А я вам скажу, это большое упущение, потому что я бы много писем желал прочесть перед доставкой. У вас еще остались вопросы?

– Я…

– Замечательно. Бывайте!

– До свидания, – машинально откликнулась Мёрси. Перевернула табличку на входной двери на «Открыто» и озадаченно уставилась на бумажку в руке. Услышала, как за спиной скрипнула несмазанная дверь кухоньки и обернулась как раз вовремя, чтобы узреть, как папа пытается улизнуть в кабинет с кружкой горячего кофе.

– Нет! Фу! – велела Мёрси, обвинительно наставив на него палец.

Папа надулся, как большой младенец:

– Ну, кексик…

– Ты знаешь, что сказала доктор Голдамес!

Он сдался и пошел обратно на кухню выливать кофе, а Мёрси развернула письмо и начала читать.

Дорогой друг,

Подозреваю, что пишу в пустоту. Но если ты все-таки реален, если ты есть где-то на свете, то, наверное, это письмо для тебя.

Мне тут недавно сообщили, что я мудак, и сообщил не кто-нибудь, а эквимар, и пока ты не вступился за меня, позволь заверить, что это правда. Я мудак. Не знаю уж, когда и почему я им стал, вряд ли я таким родился, но что есть, то есть. Должен признаться: есть один человек, который будит во мне совершенного, полного мудака, и хотел бы я знать, что с этим делать.

А у тебя в жизни есть какой-нибудь такой персонаж, из-за которого ты срываешься, и сколько ни обещай себе быть выше этого, а все равно каждый раз даешь ему довести себя до белого каления? Надеюсь, что нет – тебе же лучше, но если он есть, то прими мои соболезнования.

Я пытался разобраться, почему этот человек так меня раздражает, и пришел к следующему выводу. Обычно я живу себе потихоньку, понимаешь? Вкалываю себе от подъема до отбоя. Но стоит мне оказаться рядом с этим человеком – с человеком, который лучше всех знает, куда ткнуть, – как сильнее ощущается та несомненная правда, которая всегда рядом – крадется, витает надо мной, поджидает за каждым углом.

Одиночество.

Ну вот я и сказал. Формально я написал, но на бумаге выглядит даже реальнее.

Я одинок. А эта девушка, которой я определенно не нравлюсь, напоминает о том, что я вообще-то мало кому нравлюсь. И обстоятельства таковы, что я не представляю, как решить эту проблему.

Может, поэтому я постоянно лезу к ней. Может, я нахожу извращенное утешение в том, что кто-то испытывает ко мне хоть какие-то чувства, пусть даже их лучше всего выражает слово «ненависть».

Мрачное выходит письмо. Извини. Но, если уж на то пошло, мне полегчало, когда я написал все это, будто переложил для разнообразия тяжесть своего одиночества с души на лист бумаги. Спасибо, друг. Надеюсь, мои слова тебя не обременили.

Или ты тоже одинок?

От чистого сердца,

Друг.

Мёрси уставилась на эти необъяснимые излияния, написанные человеком не менее реальным и вещественным, чем бумага, которую она сейчас держала, но еще таким же хрупким и непрочным. Кто послал это письмо? И почему Горацио настаивал, что оно адресовано ей, если автор определенно не знал, кто она такая?

Открылась входная дверь, и Мёрси, сложив письмо, убрала его в карман комбинезона, подняла взгляд и увидела, как в контору вразвалочку входит ее брат Зедди, бесстыдно расфранченный, выряженный в зеленую рубашку и обтягивающие розовые штаны, с идеально взъерошенными золотыми кудрями – просто картина блистательных двадцати лет. В одной руке он держал промасленный пакет, а другой совал в рот полпончика с глазурью. Он был высок, как и Мёрси, но в отличие от нее, пошел в маму тонкой фигурой и способностью пожирать что угодно без малейшей угрозы для нее.