Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 81)

– Вовсе нет, – возразила Зи. – Вот этого ты мне точно не задолжала. – Она примолкла. – И вообще, Грир, мне очень нравится моя работа.

– Я знаю.

Они притихли, обе думали про Даррена Тинзлера. Человек, который унижает и развращает женщин, вызывает желание противостоять ему всеми силами. Орать, вопить, выходить на демонстрации, говорить речи, круглыми сутками звонить в Конгресс, влюбиться в приличного человека, показать молодой женщине, что не все пропало, хотя с виду так и есть, переустроить мир, чтобы женщина, которая идет вечером по улице в любой части мира, – или девочка, которая выходит с мороженым в руке из магазина в городке Макопи, штат Массачусетс, – чувствовала себя не так, как сейчас. Чтобы не тревожилась, как там у нее грудь – вырастет ли, и если да, то достаточно ли пышная. Ей вообще не нужно будет думать о своей внешности и сексуальности, если ей того не захочется. Она сможет одеваться, как ей заблагорассудится. У нее будет ощущение уверенности, безопасности и свободы – ведь именно этого всегда хотела для женщин Фейт Фрэнк.

Фейт в такие минуты появлялась из небытия, внезапно вплывала в разговор. Иногда Грир краем глаза замечала в городе элегантную пожилую женщину, порой в окружении других женщин, и ускоряла шаги, чтобы ее нагнать. Но женщина поворачивалась в профиль, и выяснялось, что она не просто не Фейт – в ней нет ничего общего с Фейт. Ей всего тридцать лет. При этом Грир все чаще смутно напоминала Фейт и могла бы стать ее дублершей: обаятельной, уверенной в себе. Во время Марша женщин, когда всех подстегивало осознание собственной правоты, Грир думала, что Фейт где-то рядом – в числе выступавших ее не было – и, возможно, они увидятся. Хотя отношения их закончились более чем прискорбно, лед наверняка уже успел тут и там треснуть, случившееся тогда явно не имело больше никакого значения. Иногда нужно отступиться от собственных убеждений или хотя бы дать слабину – пусть тебе и кажется, что ты не в состоянии. Она окликнула бы: «Фейт?» – и Фейт, шагавшая в толпе восторженно восклицающих женщин, обернулась бы и увидела ее. Период отчуждения завершился бы. Фейт вернулась бы к Грир, как утраченная душа в игре Кори. Хотя, как однажды отметила Зи, в «Ловце душ» ты сам должен отправиться на поиски того, кого утратил.

Фейт уже было далеко за семьдесят. Она продолжала работать в фонде, хотя тремя годами раньше Эммет Шрейдер умер от обширного инфаркта. Смерть его сама по себе стала значительным событием, которое освещалось в колонках новостей всех газет и перетекало в разделы, посвященные деловой жизни, сопровождаясь панегириками и некрологами: впрочем, в печать просочились и слухи о причине его смерти. Он, как говорили, умер в постели, которую делил с молодой женщиной, приняв перед тем лекарство от эректильной дисфункции. Нет, никто ему не говорил, что принимать это лекарство нельзя, но его предупреждали, что ему нельзя заниматься сексом – по крайней мере, тем сексом, который Эммету, судя по всему, нравился: бурным, атлетическим, с полной самоотдачей, пока не зайдется сердце.

В завещании он указал, что фонд должен существовать и дальше, хотя не потрудился прописать подробно, в каком виде, поэтому сотрудники с верхнего этажа постепенно все урезали и урезали бюджет «Локи», пока фонд не выродился в довольно скромный форум для дебатов. Он занял в мире почти такое же место, какое занимал в конце своей долгой жизни «Блумер».

Тем не менее, он продолжал существовать, а Фейт Фрэнк продолжала им руководить, хотя число сотрудников у нее сильно сократилось и теперь они занимали куда менее просторный офис на одном из нижних этажей в Строд-Билдинг. Что касается программы наставничества, подробности так и не просочились наружу. Бен, по-прежнему работавший в «Локи», рассказал Грир, что Фейт часто засиживается на работе допоздна, а поскольку новый кабинет у нее совсем маленький, пришлось отпилить несколько дюймов от ее «суфражистского» стола, чтобы он туда влез. Грир вообразила себе, как Фейт сидит и угрюмо наблюдает за человеком, который пришел с пилой и укоротил стол.

«Локи» больше не проводил масштабных конференций, ограничиваясь небольшими собраниями на двадцать пять – тридцать человек, примерно в том же формате, что и речи за обедом, которые когда-то служили затравкой к конференциям. Фейт писала – но совсем редко – статьи для «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост», а вот публичные выступления прекратила. Грир время от времени попадались фотографии Фейт: если точнее, она разыскивала их в сети. Да, это была Фейт, несмотря на более глубокие морщины на лице – как у рыбачки на гравюре по дереву. Фейт с ее улыбкой, умом и ее неизменными сексуальными сапожками. Оказавшаяся в тесном пространстве, на маленьком бюджете, в безумные, неопределенные времена. Фейт продолжала работать. Женоненавистничество брало мир нахрапом, наступая со всех сторон.

Место Энн Макколи в Сенате (уйдя в отставку, она придумала себе хобби: консервирование слив) заняла ее дочь Люси Макколи-Гевинс: ее взгляды на репродуктивные права женщин были даже радикальнее, чем у ее матери, при этом ей была обеспечена широкая поддержка и щедрое финансирование. «Локи» был мал, сенатор Люси Макколи-Гевинс становилась все влиятельнее; «Фем-фаталь» в последние пару лет несколько сник, однако на его место пришли другие сайты – новее, свежее, со злободневными комментариями, остроумием – мишени для разнузданной ярости; милая пьеска «Регтайм» все еще ставилась в любительских и школьных театрах по всей стране, а «Внешние голоса» прочно заняли место в списке бестселлеров.

А еще старый хит Опус «Сильные» сопровождал теперь знаменитую телевизионную рекламу: под него две женских руки растягивали бумажное полотенце, а оно не рвалось и не растягивалось. Кто-то поддерживал решение Опус, объявляя, что искусство должно идти в массы – тогда, по крайней мере, мысль твоя окажется в общих водах культуры. Все знали, что отдыхать некогда, нельзя терять бдительности, и хотя просто делать свое дело уже оказывалось недостаточно, позволить себе роскошь остановиться никто не мог. Фейт сидела за столом в своем кабинетике допоздна, при свете лампы, разложив кучу бумаг.

Грир много думала о том, что, если они с Фейт опять начнут общаться, она представит краткий отчет о своей жизни. Напишет она следующее:

«Вот что я вам скажу, Фейт. Я в итоге все же вышла замуж за своего школьного друга, по которому когда-то плакала у вас в кабинете. Поначалу я сомневалась, нужно ли мне замужество: чувства у меня по этому поводу были смешанные. Но мы с ним оба знали, что хотим детей, так что с чисто житейской точки зрения это было разумно. Я знала, что люблю его, но, на мой взгляд, любовь совершенно не обязательно должна вести к браку. Я долго колебалась, потом приняла решение.

Свадьба наша состоялась на холме рядом с тем местом, где мы оба выросли. Мама устроила для маленьких гостей клоунское представление. Папа стоял и пялился на долину – похоже, он был за меня очень рад, но, возможно, дело в небольшой дозе травки. А моя подруга Зи заключила брак со своей давней партнершей. Мы много шутили по поводу того, что у нее куда более однозначные взгляды на замужество, чем у меня. Ей страшно хотелось узаконить отношения, и брак принес ей счастье. Не только из-за того, что они с Ноэль имели на это право – что это позволено законом, стало делом обыденным, в этом смысле достигнут колоссальный прогресс – но прежде всего потому, что это вообще состоялось. Ей доставляло огромную радость планировать все подробности церемонии. Девичник. Рассадку гостей. Песню, под которую пройдет первый танец. Очень ей это нравилось. За столом председательствовали ее родители, они оба судьи. Все плакали.

У нас с Кори родилась дочка Эмилия – ее назвали в честь бабушки Кори. Схватки у меня длились двадцать три часа, на свет появилась точная копия Кори, как будто я тут и вовсе ни при чем. Только сейчас в чертах ее лица начинает проступать что-то мое.

Главное в моей жизни – почти не проходящая усталость. Устаю я отчасти потому, что рекламировать книгу приходится практически непрерывно. В тот день, когда ее приняли к публикации, когда мне позвонили из издательства, я страшно радовалась. Иногда я думаю о том, как вы всегда радовались, когда в жизни другого происходило что-то значительное. Вы всегда говорили: очень хорошо, когда женщины получают возможность заниматься тем, что им нравится. Думаю, вы бы за меня порадовались. Так я для себя решила. Впрочем, я знаю, что у вас есть и другие заботы, другим людям требуется ваше внимание – и я понимаю, что раздавать его вам приходится рачительно, оберегая себя. Оберегать себя так же важно, как проявлять щедрость. (Об этом немного сказано в моей книге.) Ведь если не оберегать себя, разбрасываться, то и отдавать будет нечего.

А вы заметили, что в перечне благодарностей ваше имя стоит первым? Я все гадала: вдруг вы заметите и, может быть, позвоните мне, или пришлете записку с одним словом: „Молодчина!“ То, что без вас я бы книгу не написала, истинная правда, надеюсь, вы это понимаете. Несмотря на то, что между нами произошло. (Иногда я думаю: может, вы жалеете о том, что сказали мне тогда у себя в кабинете. Мне нравится думать, что немного жалеете.)»