Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 65)

Лурдес и Стив умели слушать особым образом, а не просто проявлять внимание и кивать головой. Зи постепенно освоила это искусство, но в тот первый день, в наспех поставленной палатке, полной рыдающих женщин, которые оказались в приемной, когда Барбара Ванг открыла пакет и он взорвался прямо у нее в руках, Зи могла лишь почтительно, но поверхностно внимать, смотреть, как ее супервизоры пытаются смягчить состояние пострадавших до такого, в котором они смогут жить дальше.

– Их нужно, фигурально говоря, спеленать, – пояснила Лурдес. – Не повышать уровень стресса. Пусть сами тебе говорят, как им можно помочь.

С тех пор было много импровизированных палаток – целый палаточный городок, разбитый в разных районах Чикаго. Зи стала дипломированным специалистом, руководила собственной группой, проводила занятия для волонтеров. Прошла обучение на еще один сертификат по применению нового метода лечения посттравматического стресса, который включал в себя образные ряды и дыхательную гимнастику. Терпимой такую работу делало лишь одно: травмы, из которых состояла ее повседневная жизнь, не были ее травмами, что помогало отстраняться и сохранять дистанцию.

И тут позвонила Грир.

– Я уволилась, – произнесла она срывающимся голосом, что само по себе пугало и настораживало, потому что по понятиям Грир Фейт Фрэнк была человеком без страха и упрека. Но тут Грир еще и добавила сквозь слезы: – С Фейт мы расстались плохо. Совершенно мерзким образом.

– Ого. Что там произошло?

– Расскажу при встрече. Сложная история. – Грир высморкалась. – Я долго думала, что занимаюсь реальным полезным делом. Ты уже знаешь, что все давно катилось псу под хвост, интересных проектов было все меньше, но я старалась, как могла. А потом она попросила меня выступить на этой конференции, и ведь получилось замечательно, Зи, я так радовалась: один из тех моментов, которые определяют твою жизнь – помнишь, мы про них говорили? А оказалось, все не так. «Шрейдер-капитал» облажался, а Фейт совершенно спокойно закрыла на это глаза: типа, дело есть дело. Я ведь даже мясо ее ела, – добавила она. – И не раз.

– В каком смысле ты ела ее мясо?

– Забудь, неважно.

– Что ты собираешься делать дальше? – осведомилась Зи.

– Понятия не имею.

– Приезжай в Чикаго. – Зи не сразу вспомнила, что планировала на выходные: в любом случае, как-нибудь разберется, попросит кого-то из коллег ее подменить. Работа ее вообще требовала необычайной гибкости, поскольку беды редко приключаются по расписанию.

За годы работы Зи свела время переключения с одного на другое практически к нулю. Ей могли позвонить, когда она крепко спала, – и голос ее все равно звучал бодро. Она могла сесть за руль, все еще мокрая после душа. Иногда ее будили на заре, и она прыгала в поезд (небо все еще было оптимистично-розовым) и отправлялась на место убийства или самоубийства, на пожар, туда, где царили ужас и хаос. Случалось ей ехать на работу посреди ночи, а по окончании смены она чувствовала такой страшный голод, что отыскивала одно из тех местечек, где собираются в перерывах копы, присаживалась среди мужчин и женщин в форме, заказывала яичницу, картошку и пропитанный маслом тост – в надежде вытеснить из головы только что увиденное.

Они с Ноэль жили в квартирке рядом с Кларк-Стрит в Андерсонвиле: там поселилось довольно много лесбиянок. Ноэль так и продолжала работать в «Восьмиграннике учения», несмотря на все тамошние проблемы, и теперь уже была директором школы: некоторым ученикам она внушала ужас, а Зи по-прежнему считала ее неподражаемой. В Андерсонвиле, где они с Ноэль иногда ходили по улице, держась за руки, она часто думала о том, как невольно скрывала свою природу во многих других местах. Привычка таиться тогда казалась ей частью ее самой.

Со временем она начала в бытовых разговорах называть себя не «гомосексуалкой» словом «квир». Это звучало внушительнее, необычнее, подчеркивало отличие от других. По понятиям Зи, слово «лесбиянка» вышло из обращения вместе с магнитофонными кассетами. Она всегда считала себя политической активисткой, но теперь, оглядываясь в прошлое, понимала, что политика была для нее всего лишь отвлечением: по ее мнению, нынешняя деятельность тоже в глубинном, исконном смысле была политической, потому что она входила в дома нуждающихся, видела, какой жизнью они живут. В витринах и на досках объявлений местных магазинов и кафе все время висели объявления: требуются волонтеры. Зи выбрала для себя группу, которая занималась молодыми бездомными. Кроме того, всегда не хватало людей в фондах, помогавших ВИЧ-инфицированным, в организации, которая боролась с расовыми предрассудками. Кто-то из знакомых Зи постоянно зазывал ее на очередное собрание в очередном церковном подвале.

Зи не хотела проводить свободные часы в церковном подвале. Ей сразу же представлялись низкие своды, длинные столы с бутылками яблочного сока. Представлялись складные стулья, даже слышался скрип их ножек по линолеуму, потрескивание, когда раскладывают новые стулья, а потом звучат слова: «Нужно еще место» – и круг расширяется. Впрочем, некоторые встречи она посещала с удовольствием, а потом и сама начала их проводить. Ноэль иногда ходила с ней, хотя часто отказывалась – к концу рабочего дня она выматывалась, ложилась отдохнуть, а еще оставались недоделанные дела.

Вот и сейчас, когда Зи договорила с Грир, Ноэль сидела на диване, составляя еженедельное послание к родителям и опекунам.

– Послушай, – сказала Зи, – завтра приедет Грир. Остановится у нас. Надеюсь, это нормально, хотя я тебя и не предупредила.

Когда в середине следующего дня Грир позвонила в дверь – она приехала из аэропорта на такси – Зи ждала ее в той же готовности, что и на работе, с перспективой разбираться с чрезвычайной ситуацией, в которую попала ее лучшая подруга. Она посадила Грир на диван, налила ей в стакан очень холодной воды – один из преподавателей внушил ей, что обезвоживание крайне опасно, а вода – вещь бесплатная, и она есть везде. Огонь в душе она не погасит, но заставит человека вспомнить: я – часть реального мира, человек со стаканом в руке. По крайней мере, на это я все еще способен. Иногда на глазах у Зи человек подносил стакан к губам, отпивал – и она с облегчением следила за движениями руки, движениями горла, за тем, что даже в этой ситуации тело продолжает функционировать.

Грир приняла стакан с благодарностью, а допив, подняла глаза.

– Спасибо, что заставила меня приехать, – сказала она. – Я не ждала, что так вот вдруг останусь без работы.

– Давай, рассказывай, – попросила Зи.

И Грир изложила длинную и запутанную историю про женщин из Эквадора: про успешное спасение и последовавший обман. Договорила, но, судя по виду, облегчения ей это не принесло. Зи заметила, что она постоянно ломает руки. Работая с клиентами, Зи неизменно смотрела на руки, в каком они положении: сжаты в кулаки, сложены, как для молитвы, или демонстрируют вот такое отчаяние?

– Это еще не все, – добавила Грир.

– Ясно.

Грир судорожно втянула воздух, а потом встала перед Зи, будто собираясь делать презентацию.

– Я думала, что никогда тебе этого не скажу, – начала она, – но, похоже, все-таки скажу. Видимо, теперь придется, – она закрыла глаза, открыла снова. – Я так и не передала Фейт то письмо.

– Ты о чем? Какое письмо?

Грир смотрела в пол, губы ее странно дернулись, лицо скривилось – сейчас заплачет.

– Твое письмо, – пояснила она и осеклась, как будто других слов не требовалось.

– Чего-чего?

– Твое письмо, – повторила Грир почти в исступлении, всхлипнув. А потом вытянула руки, будто бы в пояснение. – То, которое ты мне дала, ну, четыре года назад, для передачи Фейт, когда хотела там работать. Оно все еще у меня. Я его не вскрыла, ничего такого. Но оно у меня. Я его так и не передала.

Зи смотрела на подругу, не отводя глаз. Дала молчанию повисеть, пытаясь по ходу дела сообразить, что это все значит.

– Ты меня запутала, – сказала она. – Ты же тогда сказала, что отдала, а она ответила, что вакансий нет.

– Знаю, Зи. Я тебе соврала.

Зи позволила моменту расцвести гнусным цветом. Всякий раз, когда ей открывалось нечто ужасное или неприятное относительно близкого ей человека, ее это заставало врасплох. Она подумала про своих клиентов, про то, как изумляло их поведение тех, кого они любили – хотя со стороны ничего изумительного в этом порой и не было. Муж, страдающий депрессией, покончил с собой. Бабушка умерла. У неуравновешенной дочери развился психоз. Клиентов Зи все это не просто изумляло: они испытывали шок, доводивший до травмы.

Грир приехала в Чикаго, тоже до определенной степени пребывая в шоке. Она была верной служительницей Фейт, и ее до глубины души потрясло предательство. Грир и Фейт никогда не были ровней, да и не могли быть.

Впрочем, Грир и Зи, наверное, тоже никогда не были ровней. Причем неравенство привнесла именно Грир, и вот теперь это нужно было исправить. Удивительнее всего, что Грир и Зи, в отличие от Грир и Фейт, были самыми настоящими подругами. Дружба их была подлинной, и все равно Грир так паскудно с ней поступила. А ведь тогда, в самом начале, может, Фейт и взяла бы Зи на работу, и она бы что-то сдвинула в деятельности фонда. Может, прочитав письмо, Фейт бы и согласилась.