Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 62)

– Ну? – сказала Фейт с улыбкой, при этом серьезно. – Как я понимаю, времени у нас ровно полчаса. Говорите, Грир. – Грир сразу смутило, насколько иной выглядела Фейт в шапочке, с блестящей головой: к черепу вместо электродов крепились проводники молодости и красоты. Фейт, похоже, перехватила взгляд Грир и добавила: – Да, понимаю, что выгляжу диковинно. Но если бы вы увидели, как я выгляжу, когда подолгу не хожу к парикмахеру, удивились бы еще сильнее. Впрочем, возможно, и так видели.

– Не видела.

– Надо сказать, я здесь бываю так часто, что это уже похоже на наркозависимость, а Джереми Ингерсолл – мой наркодилер. Без всего этого я была бы совсем седой, а мне седина совершенно не к лицу. При этом мне совершенно необходимо чувствовать себя уверенной, когда я смотрю в зеркало.

– Конечно.

– Тщеславие дорого обходится. Причем чем дальше, тем дороже. Когда я только начала седеть, я подумала: если я оставлю все, как есть, – стану похожа на ведьму. Очень этого не хотелось. Хотелось быть похожей на саму себя, всего-то. Когда-нибудь вы поймете, о чем я. Очень нескоро, но поймете.

Она бросила на Грир прямой взгляд в зеркало, и Грир подумала, как часто ей в прошлом хотелось остаться с Фейт с глазу на глаз. Вот очередной такой случай, и сейчас Грир ее убьет, пересказав то, что узнала от Ким Руссо. Ей вдруг подумалось: а может, вместо такой новости, рассказать что-нибудь занятное о своей личной жизни, об отношениях с мужчинами? Хотелось выпалить что-нибудь искреннее, задушевное.

– Ну, что у вас стряслось? – небрежно спросила Фейт.

Грир посмотрела на руки, потом – снова на отражение Фейт.

– Такое дело. Судя по всему, никакой программы наставничества в Эквадоре не существует, – выговорила она. Помолчала, давая Фейт время осмыслить. – Нет и никогда не было, – продолжала Грир, – а мы подтвердили, что она есть, собрали на нее чужие деньги, даже сейчас продолжаем собирать. Кроме того, я выступила в Лос-Анджелесе, расхвалила этих наставниц, написала Лупе речь – а все это вранье. Знаю от надежного человека, от Ким Руссо с верхнего этажа – и верю ей.

Фейт уставилась на нее:

– Вы в этом уверены?

– Совершенно.

– А спасение? – взволнованно спросила Фейт.

– Их действительно спасли.

– Ну, и на том спасибо. Так никаких наставников нет?

Грир покачала головой. Потом объяснила, что произошло, почему ей представляется, что это правда. Фейт поначалу ничего не говорила, сидела, мрачно сжав губы, и только в конце высказалась:

– Мать их так.

– Согласна.

– Не ждала я такого от «Шрейдер-капитал». Впрочем, ждала, – поправилась Фейт. – Они любят халтурить. Но в данном случае налажали капитально.

У Грир аж сердце екнуло от облегчения. Тональность ее тревоги поменялась, в ней даже появился привкус азарта. Фейт ничего не знала. Грир и помыслить не могла, что знала, но тем не менее. Более того, Фейт пылала гневом, и Грир вместе с ней. Они обе возмущались тем, как их подставили эти с верхнего этажа.

– Меня, знаете ли, как-то раз назвали податливой, – заговорила наконец Фейт. – Законная критика. Как я могла подумать, что с этими людьми можно вести дела – и не нажить себе неприятностей?

Они сидели в тесно окутавшем их общем мраке. А потом Фейт протянула руку, ухватилась за стойку и развернула кресло, чтобы оказаться лицом к лицу с Грир, а не смотреть на нее в зеркало. После этого она произнесла:

– С другой стороны, я не понимаю, чего вы хотели добиться, примчавшись сюда и выложив мне эти новости.

Грир моргнула – по телу прокатилась волна беспомощности, смятения. Щеки, понятное дело вспыхнули.

– Ну, – проговорила она скованно, – я просто хотела сказать вам всю правду.

– Прекрасно. Вот мы и сидим в окружении этой правды.

– Судя по голосу, вы на меня сердитесь, – произнесла Грир. – Не сердитесь на меня, Фейт. Я ни в чем не виновата. – Фейт промолчала, по-прежнему не отводя от нее глаз. – Я полагала, нам необходимо что-то предпринять, – добавила Грир, помолчав.

– Тут уже нельзя ничего поделать, Грир.

– Наверняка можно. Я уверена.

– Например?

– Мы можем разорвать отношения со «Шрейдер-капитал», – проговорила она неуверенно – заранее она ничего не продумала и говорила наобум. Тем более наобум, что ее отвлекала мысль: Фейт на нее сердится. Причем непонятно почему. Нужно успокоить Фейт, ведь подставили их обеих – Фейт должна это понимать. Грир вдруг представилось, как они с Фейт берут посохи, узелки и выходят из «Локи» на темную дорогу.

– Разорвать отношения. Можно, но это недальновидно, – отозвалась Фейт. – Где еще я возьму деньги на то, чтобы рассказывать широкой общественности про проблемы женщин? Вы же не дадите мне миллионов долларов, Грир?

– Нет…

– А других партнеров нам не найти. – Речь Фейт делалась все стремительнее. – Я всем этим занимаюсь еще с допотопных времен. У меня свои подходы и свои недостатки – это вам всякий скажет. Есть другие, более молодые фонды, с куда более прогрессивной повесткой дня. Я ими восхищаюсь. Они реагируют на сиюминутные события. Поезжайте почти в любой современный университет – вам очень строго придется следить за употреблением местоимений мужского и женского рода. Я попыталась перенять как можно больше, чтобы оставаться на одной волне с тем, что происходит в современном мире. И чтобы не утратить актуальности. Но в большинстве фондов нет тех средств, которые есть у нас, они, по сути, побираются. При этом они постоянно борются за равенство, своими способами, а я борюсь своими. – Она перевела дыхание. – Ничего не поделаешь, дают – бери. Не всегда получается одновременно брать деньги и творить добро. Об этом я знала с тех самых пор, как вышла из детского возраста. Колеса не поедут без смазки.

Грир поняла: Фейт произносит речь, и в голове у нее все вроде как встало на свои места, а кроме того, она сообразила, что от нее не требуется встречных слов, разве что пара вопросов по ходу дела – в качестве возражений по мелочам.

– И вы готовы с этим смириться? – подытожила Грир.

– Нет, я не «готова с этим смириться». Я стараюсь приглядывать за всем, за чем могу, прекрасно понимая, что приглядеть за всем не удастся. Мошенничество с этой программой в Эквадоре вызывает у меня омерзение. И сильнейшую злость. Но знаете, какое чувство основное? Их поступок меня удручает. Напоминает о том, как ты должна действовать, если пытаешься что-то изменить в мире в отношении прав женщин. Дело вот в чем: если бы четыре года назад я сказала: нет, Эммет, я и прикасаться не стану к твоим деньгам – знаете, чем бы я сейчас занималась? Сидела дома и осваивала икебану.

– Простите, а что такое икебана?

– Японское искусство составления букетов. Вот я бы их и составляла. Я не смогла бы рассказать тысячам людей о страданиях женщин-езидок[21] в Ираке. Не дала бы возможности рассказать свою историю женщинам, которым отказали в аборте после того, как их изнасиловали отцы. Ах, господи прости, сама не понимаю, почему я вечно вставляю эту деталь – отцов. Достаточно сказать: женщинам, которым отказали в аборте. Суть-то в этом. Женщины в праве распоряжаться своими телами и своими жизнями, чего бы там ни говорила сенатор от Индианы.

Я знаю, что говорят о нашем фонде. Что билеты мы продаем слишком дорого, на наши лекции в основном приходят богатые белые. «Богатые белые дамы», уточняют они, и это уже оскорбительно. Вы же знаете, мы пытаемся сделать аудиторию как можно разнообразнее и при этом сокращать расходы. Но мне пришлось несколько скорректировать мои подходы к нашей деятельности, пришлось петь и танцевать под дудку верхнего этажа. А им нужны знаменитости в роли докладчиков. Все эти вычурные деликатесы, над которыми так смеется мой сын. И ясновидящая-феминистка мисс Андромеда с ее смехотворными предсказаниями. Но чтобы женский фонд мог работать, Грир – потому что сама по себе фраза «женский фонд» отпугивает почти всех – иногда приходится связываться с ясновидящими.

– И какова альтернатива разрыву отношений? – поинтересовалась Грир. – Просто вернуться к работе и сделать вид, что ничего не произошло?

Грир вспомнила, как Фейт стояла на кафедре в часовне Райланд-колледжа – копна вьющихся темных волос, высокие сексуальные серые сапожки, вспомнила, как сильно она воодушевила всех присутствовавших. А потом отдельно дала важный жизненный совет и Грир. Фейт ей помогла, проявила к ней интерес, в результате у Грир появилась интересная работа и долгое время ей казалось, что работа эта приносит пользу. Однажды зимой, примерно год назад, на одной из центральных улиц к ней стремительно подошла Беверли Кокс, работница с обувной фабрики, которая до того выступала против неравенства в оплате труда и притеснений в отношении ее самой и ее коллег-женщин; она выпалила: «Стойте, я вас знаю. Вы помогли мне написать мою первую речь». Беверли повернулась к своим спутницам – они все приехали с севера штата, на них были толстые теплые пальто, и спросила: «Помните, я вам про нее рассказывала?» Подруги ее закивали. «Никогда не думала, что смогу сказать речь». А потом Беверли обратилась к Грир: «Не думала, что меня вообще кто-то станет слушать. А вы выслушали». Она порывисто обняла Грир, остальные фотографировали на телефоны. «Для потомков», – объявила Беверли и вручила Грир листовку с рекламой профсоюзного собрания в Онеонте, на котором будет выступать через неделю.