Мег Вулицер – Женские убеждения (страница 59)

– Нет, – ответила Лупе мягчайшим голосом, который напомнил Грир ее собственный голос в те времена, когда все только начиналось. Она и сейчас не умела говорить громко, но все же сильно продвинулась вперед.

Их разыскал кто-то из техперсонала и сказал:

– Пора вам обеим вешать микрофоны. Начало через пятнадцать минут. – Заведя их в комнату за сценой, он достал оборудование и осведомился: – Ну, кто первый?

Грир попыталась объяснить Лупе, что будет дальше. Но договорить не успела – техник залез Лупе под воротник, чтобы закрепить микрофон – она отшатнулась, ахнула.

– Ничего страшного, – успокоила ее Грир, хотя понимала, что Лупе очень страшно – все произошло слишком неожиданно. Потом техник убрал руку, Лупе облегченно выдохнула. Грир в жизни еще не видела такого запуганного человека – в самолете из Нью-Йорка до Лос-Анджелеса Лупе всю дорогу сидела молча. Видимо, точно так же она молчала и во время очень долгого перелета из Кито в Нью-Йорк: на самолете она летела первый раз в жизни.

– Все хорошо? – спросила Грир.

– Все в порядке, – ответила Лупе, хотя по виду это было не так.

Грир и самой было страшновато. Ей совсем не хотелось произносить эту речь. Когда Фейт сделала ей в октябре такое предложение, Грир решила, что та просто шутит.

– Зайдите ко мне в кабинет, – попросила тогда Фейт. Грир шагнула в белое пространство, оглядела стены, которые за это время успели покрыться фотографиями девушек и женщин.

– Грир, – произнесла Фейт, – настал ваш час.

А потом рассказала, что просит Грир поехать в Лос-Анджелес и выйти на сцену вдвоем с девушкой из Эквадора, представить ее, а кроме того, написать для нее текст, а еще – написать и произнести собственную вступительную речь о наставничестве.

– Я не смогу, – в ужасе выдавила Грир.

– Почему?

– Я не умею произносить речи. Только писать их для других. Ну, раньше писала. Короткие.

– Всем нам рано или поздно приходится произнести свою первую речь, – напомнила Фейт. – Сколько вам лет, двадцать пять?

– Двадцать шесть.

– То-то же. Самое время.

Грир не могла сообразить, зачем Фейт ее в это втравила. Вспомнила слова, которые Фейт однажды произнесла на общем собрании: «Мужчины позволяют женщинам главенствовать только там, где сами главенствовать не хотят». Она имела в виду – главенствовать в вопросах ведения хозяйства, воспитания детей, взаимоотношений с их друзьями и учителями, принятия всех решений в домашней сфере. Похоже, Фейт, как один из упомянутых мужчин, решила перепоручить Грир то, что не особенно хотела делать сама. Похоже, Фейт было недосуг произносить эту речь, вот она и решила перепоручить ее Грир – передала ей главенство, чтобы от него избавиться. Грир заметила, как Фейт в тот момент бросила взгляд на свои минималистские настольные часы, точно психотерапевт перед окончанием сеанса. Грир слишком задержалась в ее кабинете. Похоже, надо для упрощения дела согласиться.

– Ладно, хорошо, договорились, – произнесла Грир с наигранным оживлением. – Считайте, что вы меня пристрелили, – добавила она, поднеся палец к виску и вымучивая смех.

Тот дурной момент миновал. Чтобы дурной момент миновал, достаточно смириться с ситуацией. Это верно во всех областях жизни, хотя «Локи», в частности, пропагандировал идею, что смиряться нельзя. Грир встала, собираясь уйти, а Фейт подняла на нее глаза и добавила:

– Вам это пойдет на пользу, обещаю.

За время работы в фонде Грир раз десять приходила в этот кабинет не по служебным делам, а потому, что Фейт замечала: с ней что-то не так – и звала на разговор; равно как и потому, что Грир чувствовала: ей тут рады. Фейт приучила ее выговариваться всякий раз, когда она в этом нуждалась. Вслед за первым их разговором по поводу неурядиц с Кори Грир снова зашла к Фейт несколько месяцев спустя, после выходных, проведенных в Макопи – по ходу этих выходных Кори окончательно разорвал их отношения. «Я тебя люблю и всегда буду любить, – произнес он неестественным тоном, будто в школьном спектакле, – и мне не хочется делать тебе больно. Но я так больше не могу».

Фейт ее утешила, сказала, что лучшее лекарство в трудные моменты жизни – это работа.

– Работа – действенное средство, – сказала она. – Особенно когда ты страдаешь. Продолжайте писать речи для наших выступающих, Грир, продолжайте представлять себе, как они живут, что повидали. Постарайтесь выйти за пределы своего существа и войти в них. Увидеть случившееся в ином ракурсе. А захотите со мной поговорить – дайте знать.

С тех пор прошло три с половиной года. После разрыва Грир с Кори стали общаться куда реже, а теперь она виделась с ним только тогда, когда приезжала к родителям в Макопи. С каждым годом раздельного существования они все сильнее отдалялись друг от друга – она видела картину объективно: Кори превратился в рослого тощего мужчину, который жил с матерью, в доме с диваном, накрытым пластиковым чехлом, видеоиграми и черепахой. Ощущения, которые она испытывала всякий раз, когда видела там его – его! – как он живет, как превращается в этого нового, незнакомого человека – были по силе равнозначны обострению хронической болезни.

После их разрыва у Грир было несколько мимолетных романов, по большей части недурных, в паре случаев крайне мучительных. Ей случалось с кем-то познакомиться за бокалом пива после работы в баре из тех, которые посещают молодые люди, работающие в перспективных стартапах или на сайтах, освещающих культурные события. К двадцати шести годам Грир полностью определилась со своим внешним видом. Синяя прядка в волосах была смыта несколько лет назад, на ее место пришло мелирование, однако пронзительная и отчасти сексуальная своеобычность ее облика никуда не делась, более того, приобрела стильность. В моде тогда были массивные очки. Она их и носила, а с ними часто – короткие юбки, цветные колготки и черные сапожки, как на работу, так и на разные мероприятия фонда или когда шла за полночь в бар.

Иногда на такие выпивки собирались на «Скиллете», бывшем плавучем маяке, переделанном под вечеринки – он стоял на приколе на Гудзоне ближе к центру города. Пол качался под ногами, а она пила, громко говорила и флиртовала. Став одинокой, Грир принудительно обучила себя флирту. Мужчины, с которыми она встречалась, едва ли не все как один сообщали, что они «несколько лет как окончили Уэслиан». Их постели – если до того доходило – всегда оказывались либо совсем неубранными, либо убранными неряшливо. У этих мужчин не было ни времени, ни желания заниматься бытом, и вряд ли когда появится.

За два месяца до конференции в Лос-Анджелесе, там, на борту «Скиллета», перед Грир этаким напористым цветком раскрылся Бен Прохнауэр, ее коллега. Они стояли очень близко друг к другу – так она когда-то стояла рядом с Марселлой Боксман, которая давно уже ушла из «Локи» и работала в Кембридже на кафедре социальных инноваций – и он вдруг настойчиво осведомился:

– Ну. Ты иногда думаешь обо мне в этом смысле?

– В каком смысле? – Грир отстранилась, взглянула на него. Они столько лет проработали вместе. Поначалу он с ней заигрывал, но скорее просто по инерции. А сейчас, без всякого предупреждения, вдруг перешел в атаку. Лицо его сияло оптимизмом точно новенькая монетка. В ту ночь Грир переспала с ним на футоне в его квартире-студии в Форт-Грин. Эта неожиданная связь была из тех событий, про которые оба участника знают заранее, что потом будут вспоминать их со смутно-сентиментальной отрадой, забыв про то, что свела их вместе печаль.

Когда настала ее очередь выйти в тот день в Лос-Анджелесе на сцену, Грир шагнула вперед – при микрофоне, слегка дрожа; глаза ее бегали по темному залу, она напоминала золотую рыбку, которую только что выплеснули в новый аквариум, перед ней за стеклом – тысячи невидимых женщин. Рядом на сцене в терпеливом ожидании стоял сурдопереводчик. В зале висела тишина, лишь время от времени раздавался естественный и почему-то узнаваемо-женский кашель, за которым следовало шуршание в сумке в поисках леденца, а потом торопливый шелест разворачиваемой упаковки.

– Простите, если я выгляжу растерянной, – начала Грир. – Дело в том, что я, как правило, не произношу речей вслух. – Раздался ободряющий смех. – Я не стояла бы здесь, – продолжала Грир, – если бы не Фейт Фрэнк. – Аплодисменты. – Она – лучше всех на свете, и она попросила меня выступить вместо нее. Понимаю, что ее вы бы выслушали с боˆльшим удовольствием, однако придется довольствоваться мной. Итак! Фейт Фрэнк когда-то взяла меня на работу, хотя я ничего не умела. Взяла, всему научила, а главное – дала мне разрешение быть собой. Мне кажется, именно так поступают люди, которые меняют твою жизнь. Дают тебе разрешение стать тем человеком, которым ты тайно мечтаешь стать, но думаешь, что тебе это не позволено.

Многие из вас в этом зале – можно его вообще называть залом? Это, скорее, целая особая территория – наверное, испытали в своей жизни что-то подобное. – Утвердительный гул. – Кто-то дал вам разрешение. Кто-то увидел вас и услышал. Услышал ваш голос. В этом всем нам очень повезло.

Потом Грир представила Лупе, рассказала о ее злоключениях, ее отваге, о том, как «Локи» гордится, что смог помочь и ей, и другим женщинам.

– После всех этих перипетий она начинает жизнь заново, – добавила Грир. – Ей подыскали наставницу. Ее соотечественницу, которая передаст ей все свои навыки.